Тюдоры. От Генриха VIII до Елизаветы I - Питер Акройд

В 1568 году было основано Общество королевских рудников для развития рудного дела и продажи меди, это же десятилетие ознаменовалось успешным началом производства оконного стекла и хрусталя. Англия обрастала предметами роскоши — по крайней мере, для тех, кто мог их себе позволить. Некоторые выражали недовольство «переизбытком ненужных товаров, привозимых в Лондонский порт», и даже Сесил сетовал на «излишек шелков, а также вина и специй».

В этом контексте интересно взглянуть на архитектурные чудеса Тюдоровской эпохи, многие из которых сохранились до сего дня. Для нее были характерны витые дымовые трубы и дубовые панели на стенах, эркерные окна со средниками и двускатные крыши головокружительной высоты. Еще одной отличительной чертой стал декоративный штукатурный потолок. Размеры и сложность конструкции окон были такими, что стали поводом для замечания об одном из больших домов елизаветинского времени, «Хардвик-Хаус — больше стекла, чем стен». Дворец Элтем и Хэмптон-Корт демонстрируют тюдоровские залы, увенчанные высокими потолками с открытыми стропилами. Жилые комнаты зажиточных дворян украшали шпалеры, портьеры и занавески. Высокие табуреты, мягкие стулья с чехлами, комоды, сундуки и буфеты служили неизменными предметами убранства. В большинстве комнат имелись подушки.

Тяга к роскоши росла на протяжении всего правления королевы Елизаветы. Из Нового Света привозили сахар и жемчуг, из Старого доставляли лимоны, гранаты и душистое мыло. В прежние времена никто не ел мяса в рыбные дни, а теперь жители Лондона насмешливо называли рыбу пережитком папизма. Уильям Кемден отмечал, что «наша избалованная нация» стала настолько богатой, что ее граждане ударились в «буйство пиршеств» и «показное строительство». Даже сельский пахарь, как писал Томас Лодж, «должен сегодня иметь широкий дублет по последней моде и подвязки из тонкого гранадского шелка». Тонкое кружево стало повальным увлечением жителей обоего пола; им украшали манжеты и гофрированные воротники-фрезы, фартуки и носовые платки. Мода на мужской и женский костюм, по крайней мере в Лондоне, была непостоянна, словно ветер. Надпись на одной деревянной гравюре, изображавшей полуобнаженного англичанина с парой портновских ножниц в руке, гласила: «Хочу надеть то, сам не знаю что». Сэмюэл Роулэндс, английский памфлетист XVI века, составил опись, куда вошли «французский дублет и немецкие чулки; меховая муфта, накидка, испанская шляпа, клинок из Толедо, итальянский воротник и туфля фламандского пошива».

В последние годы елизаветинского правления наблюдалась особенная экстравагантность в одежде. Появились новые шелка и бархаты; вошли в моду большие гофрированные воротники и юбки с фижмами. Сама королева после своей смерти оставила порядка трех тысяч платьев.

Промышленность Англии по темпам развития не уступала торговле. Капиталовложения в ткацкие станки, угольные печи и кузницы выросли, а парламент опубликовал несколько законов, направленных на стимулирование торговлей кожами. Для производства стекла и мыловарения требовалось больше угля. Производство чушкового чугуна троекратно возросло за тридцатилетний период.

В книге «Описание Англии» 1577 года Уильям Гаррисон дополнил повествование об этих переменах более частными подробностями. Одной из них было «огромное множество дымоходных труб, возведенных в последние годы», другой — «замена посуды, деревянных тарелок оловянными, а также деревянных ложек серебряными или жестяными». Бревна и глина уступили место камню и штукатурке. На смену соломенным тюфякам пришли перьевые матрасы, а поленья заменили подушками. Усиление более строгих протестантских тенденций пока не препятствовало расточительному материализму, столь характерному для елизаветинского общества. Этот исторический период можно по праву назвать первой светской эпохой.

В тюремном заточении Мария, королева Шотландии, дошла до полного отчаяния, что сделало ее еще более опасной. Она вступила в переписку с герцогом Норфолком, которая, как могло показаться, указывала на сговор против Елизаветы. Сама Елизавета, к тому времени услышавшая слухи о возможном брачном союзе, отчитала Норфолка за то, что он мог даже на секунду допустить такую мысль. «Неужели вы думаете, что я собираюсь жениться на ней, — ответил он, — на этой коварной женщине, прелюбодейке и убийце?» Он добавил, что Мария по-прежнему претендует на английский престол: «[Брак с ней] может облечь меня законным правом притязать на корону с вашей головы». Елизавета, к несчастью, была прекрасно осведомлена об этом обстоятельстве. В январе 1569 года королева отправила конфиденциальное письмо Марии, в котором написала: «Не все те, кто клятвенно заверяет ваших слуг в своей к вам любви, истинно любят вас. Самонадеянность не приведет вас ни к чему хорошему. Не будьте слепы к обстоятельствам и не думайте, что я слепа. Если вы мудры, то вы поймете мои слова».

Союз консервативных членов совета выразил готовность содействовать союзу Марии и Норфолка; это гарантировало бы самое эффективное решение династической проблемы престолонаследия. Брак между Марией и Босуэллом легко можно было аннулировать, учитывая то, что самому Босуэллу вскоре предстояло сесть в датскую темницу без единого шанса на побег. В мечтах заговорщики представляли, как Марию провозгласят наследницей, а протестантские мятежники в Европе полностью лишатся поддержки. Их политика представляла собой прямую противоположность проводимой Сесилом, чье недоверие к Марии было столь же сильно, как и питаемое им отвращение к европейским папистам. Советники нашли неожиданного союзника в графе Лестере, затаившем злобу на Сесила за то, что тот разрушил его матримониальные планы брака с королевой.

Итак, главный королевский советник стал мишенью скоординированного удара. Лестер заявил королеве, что Сесил из рук вон плохо управляется с государственными делами и поэтому заслуживает плахи: именно он умудрился испортить отношения с французами и испанцами, подвергнув опасности королевство. Елизавета, в свою очередь, выбранила Лестера за сомнения в правильности принимаемых Сесилом — следовательно, и королевой — решений.

Норфолк также высказался против Сесила, зная, что именно он являлся главным камнем преткновения на его пути к браку с Марией. В присутствии королевы он повернулся к графу Нортгемптону. «Видите, милорд, — по некоторым свидетельствам, сказал он, — когда граф Лестер подчиняется указаниям секретаря, он пользуется поддержкой и благосклонностью королевы, но лишь стоит ему выразить обоснованные возражения против политики Сесила, тотчас милость сменяется гневом, и она хочет отправить его в Тауэр. Нет, нет, он не отправится туда в одиночестве». Елизавета ничего не ответила.

Ходили слухи о существовании плана ареста Сесила, однако, как и множество подобных замыслов, он закончился ничем. Преданность королевы своему верному слуге была несокрушимой. Сам Сесил, знавший об угрозе, попытался наладить отношения с Норфолком. Он пошел ему на уступки и предложил более открытое и тесное взаимодействие с другими советниками. Он уступил буре.

Сам герцог все глубже и глубже погружался в море забот, окружавшее Марию. Они обменивались письмами, полными теплых чувств. Граф Лестер всячески содействовал их связи, в уверенности, что сможет извлечь из нее преимущество. В худшем случае он добьется благодарности будущей королевы, а в лучшем — Елизавета, возможно, решит выйти за него замуж, чтобы досадить Норфолку. Сама Елизавета прекрасно знала об этих слухах, которые ей докладывали бесчисленные доносчики. Однажды королева поинтересовалась у герцога о свежих новостях из-за границы. Он не был в курсе. «Нет? — ответила она. — Вы приехали из Лондона и говорите, что нет никаких новостей о чьей-нибудь свадьбе?»