Век Просвещения - Петр Олегович Ильинский

было просто. Совсем как на поле брани, доблесть одних частей более чем уравновешивалась тыловой глупостью других. Главный городской врач, по должности обязанный председательствовать на консилиуме, отсутствовал, сказался больным, шепнули мне. Я изобразил изумление на лице. «Гангренозная язва, – прозвучало в ответ, – дело серьезное»

Я слышал, что еще до Рождества в одном из госпиталей была смертоносная вспышка какой-то лихорадки, но медицинское начальство сочло ее симптомы полностью несоответствующими описанию, данному в брошюре ученого немца. Все сходилось. Господин Линдер, важный персонаж здешнего медицинского мира, которого я видел только издалека и о врачебных качествах которого не имел ни малейшего понятия, проморгал самое страшное, что может случиться в большом городе – эпидемию. Было не важно, ошибся он или хотел скрыть событие, выставлявшее его в невыгодном свете. Преступление и профессиональная оплошность часто приводят к одному и тому же результату. Это несправедливо, но так устроена жизнь.

К счастью, русская полиция, особенно в больших городах, обладает значительной сетью осведомителей, и учет смертности состоит в ее ведении, поскольку именно на ее долю обычно приходится обнаружение случайных трупов, будь то жертвы повседневного насилия или внезапной болезни. Очевидно, полицейским властям удалось раскрыть наличие эпидемии на мануфактуре и настоять на созыве консилиума, куда они пригласили почти всех врачей города и меня в том числе. Явились, правда, отнюдь не все, что, впрочем, облегчило нашу работу. Выяснилось, что отчет об эпидемии на Украине читал не один я. Даже было странно, что, имея в руках такой документ, власти до сих пор не сделали необходимых распоряжений по медицинской части. А ведь нам еще несколько месяцев назад, чуть не ранней осенью, был зачитан приказ губернатора о том, что, как члены служилого сословия, мы можем быть в любой момент призваны к исполнению «врачебного долга перед государством». Однако теперь – я понимаю, что сам себе противоречу – меры принимались самые срочные и жесткие. Хотя, наверно, никакого противоречия здесь нет: в замешательстве людям, да и властям, присуще бросаться из крайности в крайность.

Несмотря на это, председательствовавший на консилиуме искушенный доктор из почтенной голландской семьи изловчился и не вписал слово «чума» в окончательное заключение. Многие, в том числе и я, протестовали, ведь будучи употреблено, оно не оставляло инстанциям никакой лазейки. Но как бы то ни было, по мнению одного молодого доктора, которого я видел в первый раз, не столь было важно назвать чуму чумой, сколь дать городским властям однозначные рекомендации, они же могли быть только совершенно чрезвычайными, а именно: полностью изолировать рабочих мануфактуры от внешнего мира, поместив их в строго охраняемый карантин. И неожиданно все с этим согласились. Даже обсуждали, а не отправить ли специальные команды по городу с целью выявления больных и помещения их семей в отдельный приемник. Тут мне подумалось: все эти люди учились в Европе, а многие там родились. Интересно, случись им столкнуться с эпидемией в большом имперском или немецком городе, с той же легкостью призвали бы они городскую управу заключить под стражу несколько сот, даже тысяч неповинных и, возможно, обреченных людей? Но в России таких проблем не было и быть не могло. Ни для чужих, ни для своих.

56. Симптомы

Доктор Линдер всегда любил поесть, особенно в последние годы, когда, наконец, смог позволить себе изрядные разносолы. Да и Москва, надо сказать, располагала к этому, пусть, согласно русским обрядам, недели разнузданного обжорства перемежались длительными постами. Впрочем, доктору Линдеру календарные тонкости были не помеха – прислуга у него в доме состояла исключительно из иноземцев, а свои привычки да прихоти он напоказ не выставлял.

Одна беда – в последние месяцы хороший обед не доставлял ему такой радости, как прежде. И ни при чем тут были какие-либо душевные, служебные или политические сложности, просто наутро после обильной трапезы он очень плохо себя чувствовал, а иногда просыпался посреди ночи, с тяжестью в желудке и обметанным ртом, чего с ним отродясь не бывало. «Старость, – с отвращением думал Линдер, – это старость». Но потом тяжесть уползала, он тщательно чистил рот, полоскал его разбавленной водкой и убеждался, что он еще в полном соку и находится в самом расцвете своей сложной, но плодотворной карьеры. Однако после того обеда на мануфактуре, куда он приехал с коллегой Ревенштремом, тяжесть никуда полностью не ушла. Сначала Линдер не пытался бороться с ней, а только сидел и прислушивался к собственному телу, забыв про дела и визиты. Тяжесть пульсировала в нижней части живота, но никуда не распространялась. Зато разрасталась усталость от непрерывного наблюдения за самим собой.

За несколько недель Линдер утратил подвижность, стал застывать посредине комнаты и все чаще искать взглядом кресло, а потом увидел на голени расползающееся бурое пятно. В этот день Ревенштрем пришел к нему с докладом, он опять ездил на Суконный двор, больных там не убавлялось. «Увы, – добавил Ревенштрем, – болезнь эта не поддается точному диагнозу, симптомы пораженных слишком сильно разнятся. В связи с этим он бы позволил себе посоветовать…» – Линдер не слушал. – «Я заболел, – думал он. – И они заболели. Есть ли между нами какая-нибудь разница?» Еще не так давно он бы тут же мысленно воскликнул: «Конечно!» – и привел бы себе уйму доводов, да и без доводов это было ясно, как день. А теперь его мысли молчали, совсем молчали.

Главный городской врач терпеливо выслушал коллегу Ревенштрема и отпустил его, не задав ни одного вопроса. Потом удалился в спальню и передал домашним, что сегодня он больше никого не примет. Не было приема и назавтра, как не было обычного просмотра бумаг и циркулярных сведений. Некоторое время спустя язва на ноге Линдера открылась. Он больше не ходил в присутствие, отказался приехать и на консилиум, который городские власти собрали на мануфактуре в самом начале марта. Доктору Линдеру было наплевать на полицмейстера, губернатора и весь московский сенат. Он упорно лечился. Он хотел выжить. Ел одни овощи, пил воду с примесью медовухи, часто пускал себе кровь. Еще через месяц он умер – никто так и не узнал, от чего именно. Похороны были скромные и быстрые, но с соблюдением всех обрядов. Эпидемия тогда как раз снова начинала спадать.

57. Бремя власти

Господи, опять… И верить не можно и поверить нельзя. В одночасье свалилось, словно гнев небесный. Несут и несут бумаги смертные, а адъютанты и чиновники губернские чуть не соревнуются – кто громче, – читают цифирь ужасную, поочередно выступают, чтобы голосу передышку дать. А нам-то, грешным, кто поможет, оборонит от напасти, кто хоть