Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

оттуда, навстречу долгим годам заключения. И во многом именно с этого для меня началась взрослая жизнь.

Лагерь Лунхуа находился в безлюдной глуши к югу от Шанхая и занимал территорию бывшего педагогического колледжа. Его аудитории теперь служили общими спальнями, в ветхих деревянных бараках поселили незамужних женщин, а бунгало, где жили сотрудники, заняли японские охранники и начальник лагеря.

Этот район, изрезанный множеством речушек и каналов, был печально известен как рассадник малярии. И очень скоро болезнь добралась до лагеря. Душными, влажными летними днями все двигались как в дурмане, истекая по́том. Кормили нас в первый год одним лишь сладким картофелем, вареным рисом да черствым ржаным хлебом – разве что изредка перепадали кусочки мяса размером с игральные кости. Да не мясо это было, а сплошные хрящи. В комнатах и коридорах общежитий громоздились чемоданы и сундуки, а перегородки из развешанных на веревочках простыней превратили спальни в лабиринт крошечных закутков. Теперь в лагере набралось две тысячи интернированных, и жизнь текла в изнуряющей жаре летом и пронизывающем холоде зимой. Там властвовали вонь, шум и унылая рутина.

Но меня здешняя жизнь очень увлекала. Как большинство английских детей в предвоенном Шанхае, из взрослых мужчин я общался только с отцом и его друзьями. А здесь за несколько недель, шатаясь по лагерю с шахматной доской под мышкой, я подружился с десятками людей. Архитекторы и юристы, инженеры и фабриканты – все они так томились от скуки, что были не прочь сыграть в шахматы и заодно поделиться с неискушенным юным слушателем толикой циничной житейской мудрости.

Наша семья состояла из четырех человек, поэтому нам выделили одну из сорока комнатушек в блоке G. Она была такая тесная, что отцу по утрам приходилось поднимать свой матрас и прислонять его к стене – тогда можно было накрыть карточный столик и за ним поесть. А обо мне все детство заботились слуги, и теперь я блаженствовал оттого, что родители – вот они, стоит протянуть руку. Едят, спят – словом, живут бок о бок со мной, совсем как в обездоленных китайских семьях, которые я видел в шанхайских трущобах, проезжая мимо на велике.

Но им-то, конечно, шебутной и постоянно галдящий отпрыск доставлял одни только хлопоты, поэтому они радовались, когда меня не было в нашей убогой комнатке. И я слонялся по лагерю, подсаживался к игрокам в бридж и покер, следил за игрой. И с любопытством наблюдал, как люди привыкают к лагерной жизни. В Шанхае многие англичане годами непрерывно пьянствовали, и пары сухого мартини изо дня в день сопровождали их по маршруту «работа-обед-ужин-ночной клуб». Теперь, впервые «просохнув», они стали худеть, но зато начали читать, вернулись к давно позабытым хобби, организовали театральные кружки и вечерние чтения.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: заключение в лагере помогало людям раскрыть и ощутить неизвестные им самим грани своей личности. Они прятали от посторонних свои чувства, вели строгий учет надеждам и переживаниям. И часто кто-нибудь нелюдимый или раздражительный вдруг проявлял удивительное, неожиданное благородство. А миссионеры, вроде бы посвятившие жизнь самоотверженному служению бедному китайскому народу, внезапно обнаруживали склонность к эгоизму.

Несколько закоренелых бездельников упорно отказывались работать, но все остальные энергично брались за дела, которые им поручали. Они вели хозяйство в лагере: готовили еду, чистили отстойники, пополняли запасы воды. Вскоре открылась школа, ставшая для родителей долгожданной отдушиной, а для японцев – эффективным карательным инструментом. Если кто-то пытался сбежать или нарушал хоть одно правило, они закрывали школу и объявляли комендантский час до конца дня, вынуждая родителей самостоятельно развлекать беспокойных, изнывающих от скуки детей.

Поскольку японцы меня все так же завораживали, я вскоре познакомился кое с кем из охранников. Ошиваясь возле бунгало, я быстро сообразил: японские солдаты здесь такие же пленники, как и мы. Те, кто помоложе, часто зазывали меня в гости, в неуютные комнаты без всякой мебели. Облачали в доспехи для кэндо и учили драться на деревянных мечах, обрушивая на меня десятки быстрых ударов. Обратно в блок G я шел с гудящей головой.

Они были такие дружелюбные, только пока Япония одерживала победы. Но после Мидуэйского сражения ветер переменился, и жизнь в лагере Лунхуа стала ухудшаться. Зимой бетонные стены неотапливаемых бараков дышали полярной стужей. Приехало несколько посылок от Красного Креста, там были комбинезоны и ботинки с подошвами из автомобильных шин. Рацион урезали, теперь мы обходились рисом и дробленой пшеницей, которая раньше шла на корм животным (ее я особенно любил). То и другое казалось просто мусором с продуктовых складов – там было полным-полно гвоздей и дохлых насекомых. Я помню, как мы десятками выбирали из каши долгоносиков и раскладывали по краям тарелок. В конце концов отец сказал, что нам необходим протеин, и мы перестали их выбирать.

У нас был небольшой огородик, и, чтобы удобрить грядки, мы с отцом таскали в баках нечистоты из отстойника в блоке G. По всему лагерю люди прилежно возделывали землю, ставили огуречные парники. Помидоры и дыни, росшие там же, хоть как-то разнообразили наш рацион, но вкус мяса, молока, масла и сахара я к сорок четвертому году уже давно забыл.

К началу последнего года войны между мной и родителями вдруг появилось непонятное отчуждение. Мы слишком много времени провели бок о бок, и при этом у них не было никаких рычагов давления, которыми пользуются родители в обычной жизни: ни поощрить подарком, ни лишить какого-то удовольствия в качестве наказания. Лагерь Лунхуа превратился в гигантскую трущобу, а в трущобах мальчики-подростки всегда дичают. Я теперь сочувствую жителям бедных кварталов, которых обвиняют в том, что они не держат в узде своих детей.

Кормежка наша становилась все скуднее, а японцы-охранники, злые из-за налетов американских бомбардировщиков на ближний аэродром, начали проявлять бессмысленную жестокость. Господин Хаяши, бывший дипломат, а нынче комендант лагеря, уже не мог заставить своих солдат подчиняться. Но он был честный и порядочный человек, и после войны мой отец отправился в Гонконг, где судили военных преступников, чтобы дать показания в его защиту. К счастью, суд был справедлив, и Хаяши оправдали.

Во всем мире День победы над Японией праздновали двадцать четыре часа. Но в окрестностях Лунхуа его, казалось, отмечали несколько долгих дней. Часы войны наконец перестали тикать. Наконец первые американские военные корабли бросили якорь напротив Дамбы, и Шанхай перешел под контроль американцев. Почти сразу он принял первоначальный, довоенный облик, бары и бордели вновь гостеприимно распахнули свои двери. Шлюхи раскатывали по улицам на велорикшах, преследуя джипы американских офицеров.

Наше семейство покинуло Лунхуа через неделю после прекращения боевых действий. Но