Холодные дни - Джим Батчер

Мать-Зима смеялась, кудахтала.

– Так, – сказала она. – Вот оно как. Возможно, ты все-таки не совсем бесполезен, а, человечек?

Насколько я понимал, у Матери-Зимы был полный набор кухонных ножей. Я собрал свою волю для защитного заклинания, но так и не произнес его. Магия для фэйри – как вода и воздух. У меня имелось подозрение, что Мать-Зима прекрасно обустроилась бы во всех заклинаниях.

– Так это было испытание? – прошептал я, прикрывая рот рукой, чтобы не выдать, где стою.

– Или пища, – прохрипела она. – Сойдет и то, и это.

И тогда помещение озарил яркий свет.

Я подумал, что какая-то массивная сила залила то место, где я стоял, но через секунду понял, что это была дверь. А светом был свет солнца, с тем золотым отливом, какой бывает осенью. Я прикрыл глаза рукой, прячась от света, но мгновение спустя осознал, что стою в маленьком простом домике средневекового вида – в одном из таких я бывал прежде. В нем все было из дерева, кожи, глины – и все ручной работы. Стекла в окошках – волнистые и полупрозрачные. Чистенькое, милое место – не считая большого и уродливого кресла-качалки в одном из углов. Да, и еще полки, где из маленьких глиняных горшочков, запечатанных воском, разлилась какая-то жидкость.

– Ты иногда бываешь чрезмерно драматичной, – пожаловался женский голос, столь же нежный и мягкий, насколько отвратительным был голос Матери-Зимы. Говорившая секунду спустя вошла в дом – типичная бабушка в простом платье и зеленом переднике. Ее длинные волосы, серебряно-белые и тонкие, были увязаны сзади в небольшой аккуратный узел. Она передвигалась с некоторым трудом, но излучала энергию, как неуемно-активная пенсионерка, а ее зеленые глаза, обрамленные сеткой морщинок, были ясными и внимательными. Мать-Лето держала в руке корзину с поздней садовой зеленью и, пока я хлопал глазами, она вошла, тихо произнесла слово, и дюжина маленьких вихрей тут же очистили окна домика от толстых слоев сажи, залив все внутри еще более ярким и теплым светом.

– Теперь нам понадобится новый мясницкий нож.

Мать-Зима, в ее черной шали и капюшоне, оскалила свои железные зубы в рыке, хотя это был и беззвучный рык. Она указала своим искореженным бородавчатым пальцем на ближайшее окно, и оно снова покрылось сажей. Потом она прошаркала к креслу у окна и устроилась в образовавшейся тени так, словно это было одеяло.

– Я делаю то, что должно быть сделано.

– Нашим тесаком, – сказала Мать-Лето. – Полагаю, ни один из ножей для этого не подошел бы?

Мать-Зима снова оскалила зубы.

– У меня не было ножа.

Мать-Лето неодобрительно пощелкала языком и начала разгружать свою корзинку на деревянный стол у камина.

– А я тебе говорила, – спокойно произнесла она.

Мать-Зима издала кислый звук и вытянула палец. Большая чашка, украшенная изысканно выписанными цветами, упала с полки.

Мать-Лето спокойно протянула руку, поймала ее и поставила на место.

– О, кгм, Мать-Лето, – сказал я после момента секундной заминки. – Я извиняюсь за вторжение в ваш дом.

– О, дорогой, это очень мило, – сказала Мать-Лето. – Но тебе не за что извиняться. В конце концов, тебя доставили сюда вопреки твоей воле. – Она сделала паузу и добавила: – И довольно-таки грубо.

Мать-Зима издала еще один недовольный звук.

Я переводил взгляд с одной на другую. В этой семейке скопились века дисфункциональности, Гарри. Будь поосторожнее.

– Э-э, кгм. Я предпочитаю думать об этом, как об очень настойчивом приглашении.

– Ха, – сказала Мать-Зима из-под капюшона. Ее зубы блеснули. – По меньшей мере этот Рыцарь знает, кому предан.

Мать-Лето сумела сдобрить свой голос глубоким скептицизмом.

– Я уверена, он вне себя от радости, будучи твоим вассалом, – сказала она. – Почему ты привела его сюда именно сейчас, из всех мыслимых дней?

Снова сверкание зубов.

– Он вызвал меня, драгоценный мой.

Мать-Лето выронила травы. Она повернулась ко мне, глядя на меня расширившимися глазами.

– О, – сказала она. – О боги!

Кресло Матери-Зимы заскрипело, хотя непохоже, чтобы она двигалась.

– Он знает определенные имена. Он был не настолько глуп, чтобы выбирать их и не был так уж неправ, воспользовавшись ими.

Глаза Матери-Лето сузились.

– Он?…

– Нет, – каркнула Мать-Зима. – Не это. Но он видел противника и узнал одно из его имен.

Расчеты и мысли мелькнули в зеленых глазах быстрее, чем я мог за ними уследить.

– А, да. Понятно, – сказала Мать-Лето. – Разворачивается так много новых вариантов будущего.

– И чересчур много ярких, – угрюмо сказала Мать-Зима.

– Даже ты должна бы предпочесть это пустоте ночи.

Мать-Зима сплюнула на сторону.

Плевок начал прогрызать дыру в земляном полу в нескольких дюймах от моей ноги. Кроме шуток. Я отступил в сторону, стараясь не вдохнуть испарения.

– Я думаю, – сказала Мать-Зима, – что ему следует показать.

Мать-Лето снова сузила глаза:

– Но готов ли он?

– Нет времени с ним нянчиться, – прохрипела Мать-Зима. – Он оружие. Пусть станет сильнее.

– Или сломается? – спросила Мать-Лето.

– Время, время! – выдохнула Зима. – Он не твое оружие.

– Но это не твой мир, – возразила Лето.

– Извините меня, – тихо сказал я.

Зеленые глаза и черный капюшон повернулись ко мне.

– Не хочу показаться грубым, мэм, – сказал я. Я подобрал упавшую деревянную полку оттуда, где сбил ее вниз и снова посадил на колышки. Потом нагнулся и начал ставить запечатанные баночки на полку.

– Я все еще молод. И совершаю ошибки. Но я не ребенок, и не позволю никому, кроме себя самого выбирать пути, по которым пойду.

При этих словах Мать-Зима снова закудахтала.

– Очаровательный утенок, – просипела она. – Он это всерьез.

– В самом деле, – сказала Мать-Лето, наблюдая как я привожу упавшую полку в порядок, но тон ее голоса был задумчив.

Я продолжал ставить баночки, аккуратно их выстраивая и произнес так мягко и вежливо, как умел:

– Вы можете взять мое тело и вести его как марионетку. Вы можете убить меня. Вы можете проклясть меня, пытать меня, превратить меня в животное.

– Могли бы, – сказала Мать-Зима, – и сможем, если ты не умеришь свою наглость.

Я сглотнул слюну и продолжал:

– Вы можете уничтожить меня. Но вы не можете заставить меня быть чем-то иным, чем я выбрал быть, мэм. Я не знаю точно, что вы обе собирались показать мне. Но вы не заколотите мне это в глотку и не поставите на полку, до которой мне не дотянуться – на любую из них. Я решаю за себя сам – или выхожу через эту дверь.