Красная страна - Джо Аберкромби

– Кто сказал?

Ингелстед растерянно хихикнул. Бросил шляпу на стойку. Несколько пучков вздыбленных волос торчали на его макушке.

– Странно все это… После пьянки у Маджуда я пошел перекинуться в картишки к Папаше Кольцо. Совсем забыл о времени, поскольку мне не везло, и я хотел отыграться, честно признаю. Вошел этот господин, что-то пошептал Папаше, и тот сказал, что готов простить мой долг, если я передам вам сообщение.

– Что за сообщение? – Лэмб снова выпил, а Савиан опять наполнил его стакан.

Ингелстед уставился в стену мутным взглядом.

– Он сказал, что ваш друг гостит у него… что он очень хочет соблюдать законы гостеприимства… но вам придется поцеловать грязь завтра вечером. Он сказал, что вы ляжете в любом случае, так или иначе. Но если сделаете это добровольно, то уйдете из Криза вдвоем как свободные люди. И добавил, что у вас есть его слово. Прямо подчеркнул это. У вас теперь есть его слово.

– Вот как мне повезло! – сказал Лэмб.

Ингелстед покосился на Темпла и только сейчас обратил внимание на его странное одеяние.

– Кажется, кое у кого ночь выдалась тяжелее, чем у меня.

– Можешь передать сообщение от меня? – спросил северянин.

– Осмелюсь предположить, что несколько лишних минут ни капли не повлияют на отношение леди Ингелстед ко мне. Я все равно обречен.

– Тогда передай Папаше Кольцу, что я сохраню его слово целым и невредимым. Надеюсь, он поступит так же со своим гостем.

– Загадки, загадки… – Дворянин зевнул, водружая шляпу обратно. – Пойду. Надеюсь, успею еще поспать.

Горделиво шагая, он покинул гостиницу.

– Что ты намерен делать? – прошептал Темпл.

– Было время, когда я бросился бы туда, не раздумывая, и залил бы все кровью. – Лэмб поднял стакан, разглядывая. – Но мой отец всегда говорил, что терпение – король всех достоинств. Человек должен трезво смотреть на мир. Хотя бы пытаться.

– Так что ты намерен делать?

– Ждать. Размышлять. Готовиться. – Лэмб допил последний глоток, цокнув зубами по стеклу. – А потом залить все кровью.

– Подровнять? – спросил Фоукин, натягивая на лицо обворожительную улыбку профессионала. – Или что-то посерьезнее?

– Сбривай на хрен все. Волосы, бороду, усы. И как можно ближе к черепу.

Фоукин кивнул с таким видом, будто полностью одобрял решение. Посетитель всегда прав, в конце концов.

– Тогда предлагаю влажное бритье.

– Не хочу давать тому ублюдку возможность за что-то ухватиться. А кроме того, мне поздновато думать о красоте, не так ли?

Обворожительно и профессионально хихикнув, Фоукин приступил. Гребенка с трудом продиралась сквозь непокорные лохмы Лэмба. Ножницы щелкали, разделяя тишину на ровные и маленькие части. Шум толпы за окном становился все громче и взволнованнее, отчего напряжение в комнате росло. Седые клочья падали на простыню, складываясь в загадочные письмена, смысл которых оставался непостижимым.

Лэмб пошевелил их носком сапога.

– Куда все девается?

– Наше время или наши кудри?

– Все.

– В таком случае я бы задал это вопрос философу, а не цирюльнику. Если говорить о волосах, то их заметут и выбросят. Если, конечно, у вас нет подруги, которая соберет их и будет хранить на память…

Лэмб оглянулся на Мэра. Она стояла у окна, попеременно наблюдая то за стрижкой, то за толпой на улице. Тонкий силуэт на фоне алеющего заката. Предположение Фоукина он отверг с громким фырканьем.

– Только что это была часть тебя, а теперь – мусор.

– Мы часто и на людей глядим, как на мусор, а тут какие-то волосы.

– Думаю, ты имеешь право на это мнение, – вздохнул северянин.

Фоукин сильно ударил бритвой по ремню. Обычно посетители ценили резкость, яркую вспышку огня свечи на стальном лезвии. Это добавляло драматизма в работу.

– Полегче, – сказала Мэр, очевидно, не нуждавшаяся сегодня в излишках драматичности.

Фоукин признался себе, что боится ее гораздо больше, чем Лэмба. Северянин, несомненно, безжалостный убийца, но он обладал определенными принципами. Но о Мэре он не мог сказать ничего подобного. Поэтому он отвесил самый обворожительный поклон профессионала, прекратил точить бритву, наложил пену на череп и лицо Лэмба и принялся работать острожными, тщательными, поскрипывающими движениями.

– Тебя не терзает, что все это отрастает снова? – спросил северянин. – И победить невозможно.

– Разве то же самое нельзя сказать о любом человеческом занятии? Купец продает товары, чтобы купить новые. Фермер убирает пшеницу, чтобы на следующий год снова засеять поле. Кузнец…

– Убьешь человека, и он навсегда останется мертвецом, – спокойно заметил Лэмб.

– Но… Если я не обижу вас наблюдением… Убийцы редко останавливаются на одном. Как только ты убил кого-то, рядом находится еще один, кого надо убить.

– Все-таки ты – философ, – Лэмб поднял глаза на отражение Фоукина в зеркале.

– Всего-навсего любитель.

Цирюльник смочил теплой водой полотенце и протер голову Лэмба, которая после бритья представляла собой жуткое смешение бугристых шрамов. За все те годы, которые он посвятил своему ремеслу, включая время, проведенное в роте наемников, Фоукин не видел столь побитой, помятой и потасканной головы.

– Ха! – Северянин наклонился ближе к зеркалу, разминая перекошенную челюсть и наморщив сломанный нос, словно пытаясь убедить себя, что это его лицо. – Морда злобного ублюдка, да?

– Рискну заметить, в лице зла не больше, чем в плаще. Низким человека делает не внешность, а поступки.

– Несомненно, – кивнул старик, покосившись на миг на Фоукина. – Но это – лицо злобного ублюдка. Твоя работа не вызывает нареканий. Ты же не виноват в том, с чем приходится работать.

– Просто я пытаюсь выполнять работу так, как хочу, чтобы работали для меня.

– Относись к людям так, как хотел бы, чтобы они относились к тебе, и ты не ошибешься, говорил мой отец. Но наша работа, так или иначе, отличается. Моя задача – сделать человеку то, что я не хотел бы принять от него.

– Вы уже готовы? – бесшумно подошла Мэр и уставилась на них.

– Человек или готов к подобному всегда, – пожал плечами северянин. – Или не готов никогда.

– Отлично! – Быстрым движением она схватила Фоукина за руку. Ему очень хотелось вырваться, но профессиональные привычки пересилили. – Есть еще работа на сегодня?

– Одна только, – сглотнул комок цирюльник.

– Через улицу?

Он кивнул.

Мэр вложила ему в ладонь монету и приблизилась вплотную.