Авалон-2314 - Евгений Гаркушев

– Нет, не уверен, – не стал спорить я. – Напротив, подобные мысли посещали и меня.

И вот мне приснилось, что сердце мое не болит,

Оно – колокольчик фарфоровый в желтом Китае

На пагоде пестрой… висит и приветно звенит,

В эмалевом небе дразня журавлиные стаи.

Николай Степанович рассмеялся:

– Да, вы вменяемы, видно с первого взгляда. И стихи мои читали?

– Не только читал. Любил.

– Спасибо, – Гумилев усмехнулся немного криво. – А сами пишете?

– Нет, и тому есть серьезные причины.

– Вот как? Интересно.

– Если вы не против, я сейчас об этом не буду. А ваши стихи всплывают в памяти постоянно. Только, полагаю, вам тяжело постоянно ощущать себя в роли поэта, которому капитан дальнего плавания всю ночь напролет читает его стихи?

– Ах, вы о том стихотворении! – вздохнул Николай Степанович. – Пожалуй, я все же писал его в предчувствии смерти. Но об этом я тоже говорить не хочу… Нет, в самом деле, здесь есть масса народа, которая обо мне слыхом не слыхивала. Особенно в вирте – как они называют искусственные сны. И радостного в этом не так много, как может показаться.

– Вы не слышали песен «Битлз»? – спросил я.

– Нет, а нужно было?

– Не знаю. Суперпопулярная в шестидесятые английская группа.

– Они пели через сорок лет после моей смерти и задолго до воскрешения, – констатировал Гумилев. – Ничего удивительного, что я о них не знаю.

– Так вот о своей популярности кто-то из них отозвался примерно в том же духе, что и вы сейчас. Репортер спросил у «Битлов», хотелось ли бы им, чтобы никто не узнавал их на улице. На что кто-то из парней ответил: такое часто случалось с нами, когда у нас было пусто в карманах. Удовольствие так себе.

Николай Степанович рассмеялся.

– Если вспомнить о гонорарах, полагаю, большого состояния сейчас не сколотишь. Конкуренция высока и, что самое главное, с годами только возрастает.

– Да, воскрешение Пушкина не за горами, – предположил я.

Беседа текла непринужденно, хватало даже намека, чтобы понять друг друга. Мне стало легко и приятно. Словно бы я знал Гумилева если и не всю жизнь, то долгое время. Будто бы мы расставались на какое-то время, а теперь встретились вновь. Главное на этой волне – не удариться в панибратство. То-то стыдно потом будет!

– Что вы орете? – раздался голос со стороны свалки. – Убирайтесь отсюда! Тут моя территория! Мой холм!

– Солнце светит всем, – тихо ответил Гумилев. – Но может быть, нам и правда стоит отойти? Вот только я не хочу сворачивать палатку.

– Федор, вы не тронете палатку? – громко спросил я философа, который бродил под холмом, но не поднимался к нам.

Тот лишь возмущенно фыркнул.

– Надеюсь, не тронет, – сказал Гумилев. – Поставим эксперимент.

– Поставим, – легко согласился я. – А давайте посидим в каком-нибудь городском кафе? Выпьем кофе или коньяку. Вы что предпочитаете?

– По обстоятельствам. Только мне нужно кое-что захватить с собой.

Гумилев приподнял полог палатки и вытащил на свет внушительного вида винтовку. Повесил ее на плечо и усмехнулся:

– Не оставлять же ее Фридриху!

– Зачем она вам? – изумился я.

– А вы ходите без оружия? Напрасно, – заметил Николай Степанович. – В мире происходит много странного. Даже в Африке, среди дикарей и хищных зверей, я чувствовал себя в большей безопасности, чем в этих краях и в этих временах.

* * *

В качестве бонуса за испытанные неудобства Дима и Ольга получили контрамарки, дающие право на бесплатный вход в тот самый клуб, где накануне выступал Соловей. Там им полагалось бесплатное пиво, а также предоставлялась упаковка переспевших помидоров. Оказалось, что клуб вовсе не принадлежит канализаторам – они его снимали для проведения торжеств. Назывался клуб «Кричащее ретро», и выступления здесь проходили почти каждый день, за исключением понедельников и четвергов.

– А меня там не узнают? – опасливо поинтересовался Соловей.

– Кто? – спросила Ольга.

– Завсегдатаи.

– Даже если и узнают, только порадуются. Сегодня смеются над тобой, завтра ты смеешься над кем-то. Может, тебе самому понравится ходить в «Ретро»?

– Сомневаюсь. Не люблю, когда людей искусства обижают.

– Еще посмотрим…

На вечеринку с участием звезды техно-дэнса Бурмата Хопгоя народ шел охотно. Публики было меньше, чем на празднике канализаторов, зато она выглядела солиднее. Попадались мужчины в костюмах и женщины в вечерних платьях – правда, с объемистыми сумочками. Были люди в рабочих комбинезонах, но очень мало. Некоторые вырядились в шорты.

Дима оделся максимально демократично: черная футболка и джинсы, темные очки. Он все-таки не хотел, чтобы его узнали. Оля надела цветастый сарафанчик – благо кондиционированный воздух на Луне позволял носить самую разную одежду, примерно как в летний вечер на Земле. И в шортах не замерзнешь, и в костюме жарко не будет.

Уселись за дальний столик, хоть Ольга и предлагала устроиться поближе к сцене. Положили на стол коробку с помидорами – оформлена она была под одноразовую дамскую сумочку и подозрений не вызывала. Взяли пива, сразу по два бокала. Заказали кальмаровых стружек – они были свежими, только что из клонатора, как объяснила Ольга. Настроение у Соловья, вопреки ожиданиям, поднималось.

А когда на сцену выскочил Хопгой, начался настоящий ад. На зрителей обрушилась лавина дребезжаще-грохочущих звуков. Мелодии как таковой в этих звуках различить было нельзя, но во фрагментах угадывались обрывки рока, рэпа, рейва и даже джаза. Все эти направления были Диме одинаково отвратительны, потому что их представители считали Соловья попсовиком, показушником и не уставали демонстрировать свое презрение. А сами одевались в какие-то отрепья, немелодично орали в микрофон корявые, грубые тексты и вообще не умели двигаться по сцене.

Рука Димы сама собой потянулась к коробке с помидорами, но Ольга накрыла его руку своей:

– Подожди, рано.

Хопгой орал и кривлялся, прыгал по сцене и махал легкой нейлоновой курткой, которую порвал на себе, а потом скинул в азарте и швырнул на пол. Некоторые зрители рэпо-рейверу даже хлопали. Это вызвало острую ревность Соловья – тем более что песни были отвратительные, визгливые и глупые.

Наконец, Бурмат несколько утомился, перестал прыгать, подошел к микрофону и хрипло проорал в него:

– Ну и как вам, подонки? Тащитесь?

Тут с места вскочил тщедушный парень в синем костюме и заорал едва ли не громче Хопгоя:

– Сам ты подонок!