Инквизитор. Раубриттер - Борис Конофальский

— Что ж, мне помощник будет кстати. Беру, конечно, — сразу согласился солдат. Глупо ему было бы не брать к себе в помощь племянника господина.

Волков достал два талера и протянул юноше:

— Это тебе на содержание, — положил в руку тому одну монету. — А это тебе на дело. Иди, смотри, что можно купить дешево там, и продать дорого тут. И наоборот. И запомни, в деле купеческом главное — это знание, — положив вторую монету, он помолчал. — Это во всех делах главное. Слушай, смотри, считай, запоминай. Знай цены.

— Да, дядя, — отвечал без всякой радости Бруно, зажимая деньги в руке. — Как пожелаете.

— Так и пожелаю, ступайте.

Оба они ушли на двор договариваться, и тут же пришла сестра, уже все знает, глаза мокрые, стоит с упреком смотрит на брата.

— Хватит, — сказал Волков. Махнул на нее рукой. — Не на войну уходит. А в дело торговое.

Она только покивала головой. Вроде как понимала.

Он вспомнил себя. Волков чуть старше был, когда ушел в солдаты.

И денег ему никто не дал, и компаньона старшего у него не было.

И ничего, выжил.

— Успокойтесь, сестра, успокойтесь, — говорил он, — даст Бог все у него получится.

Она согласно кивала, понимала, что так хорошо для мальчика будет, и пошла на двор, поговорить с ним.

Волков встал, пошел на двор глянуть, где его Максимилиан и Увалень пропадают. А они на дворе, там еще и все офицеры собрались. Даже Карл Брюнхвальд, и тот в телеге приехал. Ни ходить он еще не мог, ни на коне ездить. Одна рука еще досками стянута. А за воротами двора солдаты собрались. Улица людьми забита. Кажется, все здесь собрались. И тут кавалер вспомнил, что сегодня день расчета. День дележа добычи. Пришли за деньгами.

Он стоял почти на пороге, когда мимо него, бочком — бочком протискивалась госпожа Ланге, неся простыни в комок завязанные.

И она тихо сказал ему слова, от которых он вдруг ожил сразу:

— Госпожа Эшбахт не обременена.

Сказала, и пошла к сараям. А ему потребовалось время, чтобы понять смысл этих слов.

Гора с плеч. По-другому и не скажешь. И причем самая большая гора. Самая тяжкая та, что пригибала до самой земли. И вот нет ее.

Не обременена! Чисто чрево ее. Значит, для Сыча дела нет. И слава Богу, что без него все обошлось. Сыч, человек безжалостный. Он легко придушил-бы новорожденного младенца, роди госпожа Эшбахт мальчика. Придушил и опять в колыбель положил, словно само чадо померло. И спать пошел бы спокойно, перед этим заглянув к Марии на кухню, поесть чего-нибудь. Но сам Сыч ничего бы делать не стал. Отдавать приказ о душегубстве, о детоубийстве, пришлось бы ему, Волкову. А ему страсть как не хотелось бы такие приказы отдавать. Не хотелось. Он за свою жизнь и так людей поубивал в избытке. Но детей среди них не было. Но тут, случись нужда… Он бы не задумался ни на секунду.

— Хорошо, — тихо сказал кавалер, и глянул в след уходящей рыжей красавице. — Спасибо, госпожа Ланге. За весть добрую будете вознаграждены.

Брат Семион, словно с ума сошел, на дом свой все деньги потратил, что у епископа на костел выпросил. Из двух тысяч двухсот отличных серебряных монет чеканки земли Ребенрее, на дом свой потратил он уже тысяча семьсот, и опять пришел брать деньги.

— Куда же ты их деваешь? — спрашивал Волков, думая, а не прячет ли монах часть их для себя.

— Закажу изразцы для печей. Мастер приехал, готов по божеской цене мне все печи обложить изразцами.

— Уж не князем ли Матери Церкви ты себя возомнил? — усмехался Волков. Но деньги ему давал.

— Так всю жизнь жил в святой простоте, хочется радости для глаз и сердца, — смирено отвечал монах, забирая деньги цепкой рукой.

Ничего, пусть строит, пусть старается. Волков не жалел денег епископа. Лишь бы горцы все эти старания монаха не спалили. Он опять усмехался и снова спрашивал:

— А на что ты будешь костел возводить? Скажи-ка мне, святой человек.

— Да уж коли Бог не оставит, так сыщу на что, — отвечал монах, пряча серебро под сутану.

Волков понимающе покивал, настроение после доброй вести у него было хорошее:

— Ну-ну, только не забывай монах, что на приход в Эшбахт тебя епископ назначил по моей просьбе, ты уж меня не подведи, друг сердечный.

— Не подведу, господин, не подведу, — все так же беззаботно отвечал брат Семион, спускаясь по лестнице на первый этаж, — денно и нощно молю Бога, чтобы разрешил вопрос с костелом.

Волков сундук закрыл и спустился за монахом следом. А там, внизу, за столом, все женщины его — госпожа Эшбахт, ликом сумрачна сидит. Сестра Тереза старается не злить ее еще больше. Госпожа Ланге, украдкой косится на кавалера. И племянницы тут же. Все занимаются рукоделием. Вышивают. Мария и две бабы дворовые готовят обед. На дворе офицеры и старшины солдатские считают серебро. К ним он идти не захотел. Народу слишком много. Суета.

Свое серебро он уже получил.

Сел за стол на свое место. А пока к нему шел, так жену свою ласково тронул, за руку. Та взглянула на него недобрым взглядом, в глазах нелюбовь. А он ей улыбнулся в ответ.

Зато младшая племянница ему всегда рада была, бросила рукоделие свое, хоть и мать ее окликнула, не послушалась, пошла к дяде на колени. Стала говорить ему, что теленок бодал ворота.

Дядя кивал, а сам поглядывал на госпожу Ланге украдкой, и та, ловя его взгляд, краснела, и глаза опускала к шитью.

— Мария, ну скоро там у тебя обед? — крикнул он.

— Свинину уже ставлю жарить, — отвечал служанка.

— Ты не забыла? Сегодня господа офицеры будут!

— Да разве про них забудешь, они тут уже с утра со своими солдатами, — за служанку отвечала госпожа Эшбахт. — На двор не выйти.

Опять она была недовольна. Но Волкова это мало волновало.

Главное, чтобы обед побыстрее подавали.

Первый раз Волков увидал, что Максимилиан выпил много вина.

Он сидел в конце стола с Увальнем до самого вечера. И пили почти наравне с офицерами. Наверное, от радости. Максимилиан Брюнхвальд и Александр Гроссшвулле получили свои доли за рейд в Милликон. И если Гроссшвулле получил долю сержантскую, то Максимилиан получил долю прапорщика, двести сорок монет, деньги для юноши немыслимые. Они оба все тосты за офицерами поднимали. И к ночи были совсем навеселе.

Жене кавалера все эти офицерские пирушки не полюбились сразу.

Сестра кавалера, Тереза, сидела чуть покраснев. Жена Карла Брюнхвальда тоже довольна была. Госпожа Ланге раскраснелась и цвела. Пила и смеялась вместе со всеми. А вот дочь графа сидеть за столом со всеми не хотела. Поела, попила, посидела немного, а как стемнело на дворе, так сказала, вроде как Волкову, но так чтобы все слышали: