Люди Льда. Книги 1-47 - Маргит Сандему

где она находится. Кричать он не хотел, чтобы не испугать ее. Вниз на толпу он не смотрел.

Как такая маленькая девочка сумела подняться сюда? Должно быть, ее гнал безумный, неудержимый страх.

Нельзя сказать, чтобы на крыше Тристан держался так же мужественно, как на земле. Он полз от одной бойницы к другой, цепляясь обеими руками за крутой скат крыши, ноги его искали опоры на черепицах, пальцы в сапогах были судорожно сжаты.

Теперь он понимал, что сапоги следовало снять.

Ему было страшно, он покрылся холодной испариной.

Вот она, Марина. Высоко над собой он видел ее колени, одной рукой она ухватилась за край бойницы. Башня выглядела неприступной.

«Мне ни за что не подняться туда, — думал он. — Не понимаю, как это удалось Марине».

Неожиданно он увидел металлические скобы, вбитые в стену башни через одинаковые промежутки, и вздохнул с облегчением. Конечно, здесь должны были быть эти скобы, ведь на башню время от времени поднимались.

Не глядя вниз, Тристан с трудом добрался до нижней скобы. Он все еще не осмеливался окликнуть Марину. Она могла броситься вниз. Но с другой стороны, следовало дать ей знать, что он близко, чтобы его внезапное появление не испугало ее. Он догадывался, что Марина и так уже пережила страх, и опасался за ее рассудок… Так ничего и, не придумав, Тристан поднялся уже настолько, что ему стало видно Маринино лицо. Он сразу понял, что сейчас она не в состоянии испытывать даже страх. Казалось, Марина потеряла всякую способность чувствовать. Она не видела ни Тристана, ни бездны у себя под ногами. Ее лицо покрывала смертельная бледность, взгляд был устремлен куда-то вдаль. Поднявшись еще на две скобы, Тристан увидел, как у Марины дрожит подбородок, возможно, от холода, посиневшие руки судорожно вцепились в края бойницы.

Маленькая, растрепанная, в длинной ночной рубашке, она, тем не менее, выглядела даже величественной. Одна со своей страшной тайной.

Для Тристана по-прежнему оставалось загадкой, что же случилось у нее в комнате. Если Марина и была испачкана кровью, то не больше, чем после обычной драки. Одно-два пятна. Что же все-таки произошло? Заглянув в отрешенное лицо Марины, Тристан усомнился, что они когда-нибудь это узнают.

Теперь он уже успел бы схватить ее за щиколотку, если б она попыталась броситься вниз. Но как раз этого он не боялся.

— Марина, — тихо позвал он. — Это я, Тристан.

При звуке его голоса Марина чуть заметно вздрогнула. Но когда он назвал свое имя, страх угас в ее глазах, и в них появилось пустое, безжизненное выражение. Марина как будто окаменела. Тристан погладил ее по щеке.

— Идем, Марина. Нам надо спуститься вниз. Тебе больше ничто не угрожает. Твоя мама все время будет с тобой.

Не зная в чем дело, по наитию, он выбрал единственные нужные слова — самым большим врагом Марины было одиночество.

Но разум Марины был непроницаем. Она не видела Тристана, и по-прежнему смотрела в синее небесное пространство, по которому были разбросаны редкие облака. Тристан попытался разжать ее пальцы, но их словно свела предсмертная судорога.

— Идем же, — тихо проговорил он. — Мама ждет тебя.

Губы Марины вдруг зашевелились.

— Что ты сказала? — спросил Тристан, он висел в воздухе, держась одной рукой за скобу.

Марина не ответила, она как будто не слыхала его.

— Марина, милая, — уговаривал Тристан девочку, — внизу тебе больше нечего бояться. (Как будто он что-то знал об этом!) Ты должна спуститься вместе со мной. Я помогу тебе…

Господи, как он поможет ей спуститься? Он сам еле держится, и у него было темно перед глазами.

Зачем он полез сюда? Ведь он боится высоты. А Марина сейчас в таком состоянии, что не отличает его ни от короля, ни от солдата.

Ее белые, одеревеневшие губы снова зашевелились.

Впрочем, они были даже не белые, а синие от холода и от страха. Тристан не отрывал от них глаз. Марина с трудом шевелила ими, силясь произнести какие-то слова…

Тристан не хотел верить своим ушам, но ему показалось, что Марина сказала: «Я убила».

У Тристана сжалось сердце. Эта маленькая, одинокая, испуганная девочка думает, что убила человека. Он не знал, правда, это или нет, но спокойно сказал:

— Успокойся, Марина, ты никого не убила. Во всем дворце нет ни одного убитого. Обхвати меня руками за шею, и мы с тобой спустимся вниз.

Какое безумство! Они смогут спуститься, только если она полезет сама, однако это представлялось ему совершенно немыслимым. Вдруг он вздрогнул.

— Я не хочу вниз, — отчетливо прошептала Марина. — Я хочу умереть.

— Ты хотела прыгнуть вниз? — спросил он, чтобы хоть как-то продолжить разговор.

— Да. — Ее шепот был похож на дуновение.

— Но испугалась?

Марина не ответила, и он понял, что ее парализовал страх перед открывшейся внизу бездной.

Тристан заговорил быстро и сбивчиво, стараясь не умолкать ни на минуту, и Марина отвечала ему! Отвечала, не отдавая себе отчета в том, что он находится на башне. Она продолжала, заворожено смотреть куда-то вдаль.

Тристан избегал упоминать о том, что произошло в ее комнате. Его руки лежали на ее пальцах, вцепившихся в камень, ни за что на свете он не решился бы сейчас взглянуть вниз, как бы ни был красив Копенгаген с высоты. День был почти безветренный, но здесь, наверху, даже легкое дуновение ветра казалось ледяным.

О чем говорят с человеком, который только что был на грани самоубийства? Уж никак не о грехе: человек, готовый добровольно уйти из жизни, отнесется к этому равнодушно.

— Марина, — вкрадчиво заговорил Тристан, — ты не сделала ничего плохого, ты никого не убила. Я это точно знаю. Что бы ты ни сделала — все поправимо. — Нет, это глупо. Он так и не смог внушить ей то, что считал нужным. — Можешь прыгнуть вниз, если хочешь. Но тогда ты лишишься, возможности прожить жизнь, дарованную тебе Богом, ибо она дается только один раз. Ты станешь мертвой. Десятки тысяч, а может, и миллионы лет ты будешь просто мертва. Тебе повезло — ты видела красоту земли и небес. Подумай о всех мертворожденных или не родившихся вовсе и тогда, если хочешь… — Опять глупая проповедь. Господи, как же найти верные слова! — Прошу тебя: воспользуйся возможностью начать все сначала. Нет такого преступления, совершив которое, человек не мог бы жить. Забвение — это добрая фея, которая окутывает милосердным покрывалом души людей. Время лечит. Зло исчезает…

Боже, что это он говорит? Ведь он сам в это не верит. Разве сам он забыл? Разве время