Ворону не к лицу кимоно - Тисато Абэ

– А в кимоно сразу превратиться невозможно.

Молодой господин легко взмахнул крыльями, и они снова стали руками. Глядя на ошарашенную Фудзинами, он тяжело вздохнул:

– А ты не знала, да?

От обитательниц дворца скрыли, что Самомо упала на дно ущелья наполовину в виде птицы, наполовину в виде человека. Если бы она была в уэ, она бы не погибла.

Из-за того, что Самомо умерла, Каскэ потерял возможность связываться с Асэби. Но он не мог отказаться от девушки и нашел способ пробраться во дворец, вскарабкавшись по утесу. Проникнув в Окагу, он увидел красное кимоно и по ошибке забрался в Осенний павильон, а поняв свою ошибку, убежал в павильон Глициний.

И тут Такимото, сообразившая, почему погибла Самомо, убила Каскэ.

Фудзинами покрывала Асэби, Такимото покрывала Фудзинами – вот так все и случилось.

– Ах, как же это?! – Асэби внезапно разразилась слезами. Рыдая, она закрывала руками лицо. – Значит, это все из-за меня! Из-за того, что мои слова неверно истолковали!

Асэби плакала. Если бы никто ничего не знал, ее можно было бы пожалеть.

– Простите меня, госпожа Фудзинами. Мне и привидеться не могло, что вы так неправильно меня поймете!

Ее спина сотрясалась от всхлипываний, словно у невинного ребенка, но молодой господин смотрел на нее ледяным взглядом:

– Ты извиняешься только перед Фудзинами?

Услышав эти слова, Асэби подняла сверкающие от слез глаза:

– Конечно же, и для Самомо, и для Каскэ обстоятельства сложились крайне неудачно. Мне ужасно жаль. Ах, бедняжки. Ах, лучше бы я сама…

– Асэби! – позвал ее молодой господин, и из его голоса исчезли вся теплота и участие.

Асэби, продолжая плакать, подняла лицо – красивое заплаканное лицо – и взглянула на него.

– Слушай меня. Я не могу простить того, кто знает, что все может быть оправдано при отсутствии злого умысла. И я считаю, на такое нельзя закрыть глаза.

– Брате-е-ец! – закричала Фудзинами. – Прошу, подождите! Нет, сестрица не виновата!

– Госпожа Фудзинами, вас изволит звать Госпожа в лиловом. Ну же, пойдемте. – Такимото приобняла то ли рыдающую, то ли умоляющую Фудзинами и увела ее в павильон Глициний. Стоило Фудзинами выйти – сад погрузился в неописуемую тишину.

Асэби рассеянно провожала Фудзинами глазами, а затем ее красивое заплаканное лицо обратилось к молодому господину. Видимо, что-то пришло ей в голову, и она заговорила с ним нежным голосом:

– Ваше Высочество, вы, наверное, не помните, но в детстве мне довелось увидеть вас.

Молодой господин тут же перевел взгляд на нее. Вся его поза выражала молчаливое внимание.

Асэби улыбнулась ему и продолжала:

– С тех самых пор я тосковала по вам.

Она была очень красива, когда произносила эти слова. Накидка-карагину на верхнем кимоно приглушенного розового цвета была расшита цветами сакуры, словно символизировавшими этот день.

На вечернем ветру, среди великолепного цветения сакуры завивались в очаровательные локоны ее пышные светло-каштановые волосы поверх неброской вышивки золотом.

Будто дух сакуры принял человеческий облик.

Молодой господин некоторое время разглядывал Асэби и уже не так равнодушно сказал:

– Я тоже помню. Ведь именно тогда я впервые подумал о женщине, что она красива. И с тех пор ты, кажется, стала еще прекраснее.

Асэби, услышав это, удивилась, на ее лице отразилось удовольствие.

Но наследник продолжал:

– И это все.

Вот теперь Асэби по-настоящему изумилась. Теперь ее лицо уже не было красивым, оно выглядело озадаченным, почти глупым.

– Но ведь на празднике очищения Дня Змеи вы улыбнулись…

– Улыбнулся не тебе, в этом я абсолютно уверен. Спасибо, что любила меня. – И молодой господин отвернулся от Асэби. – Прости, ты вызываешь у меня отвращение.

И он ушел из сада, а уходя, ни разу больше не оглянулся на Асэби.

Цветет сакура.

Нежно-розовые лепестки плывут в вечерней синеве. Словно белые волны, их сияние то приближается, то удаляется. Между этими волнами колеблется глубокая синь. Точно отдав весь свой жар цветам, вечерний воздух, обволакивающий шею, прохладен. «Интересно, а не это называют весенним похолоданием?» – так думал молодой господин, шагая.

Лунный свет не дает тепла.

В неверном лунном свете белели цветы сакуры, прекрасные и холодные.

– Эй, бледная немочь!

От неожиданного оклика молодой господин очнулся и остановился. Он был в галерее, которая вела к площадке для любования сакурой, где днем устраивали пир. Он совершенно не помнил, где бродил и как здесь очутился. «Похоже, в кои-то веки от гнева кровь ударила ему в голову», – восхищенно подумал он как будто о ком-то другом.

– Ты меня слышишь или нет, болван?

Его шлепнули по голове, и он с усмешкой обернулся:

– Эй. Тебе еще не вернули статус. Вот схватят тебя Ямаути-сю за неуважение к Его Высочеству – что будешь делать?

– Вот именно! – важно сложила руки на груди Хамаю. – Мне сейчас ничто не страшно. Терять мне нечего, могу делать что хочу.

– Вот оно как?

– Ага.

Она вдруг замолчала. Оба молча переглядывались, как будто внимательно рассматривая друг друга… Впрочем, так оно и было.

– Ты вырос.

– Ты тоже.

– Теперь ты уже не бледная немочь?

– По сравнению с остальной семьей пока еще довольно бледная.

– Так ты на всю жизнь останешься бледным.

– Тебе и этого хватит.

– Какой ты глупый, – с нарочитым вздохом сказала Хамаю.

– Встретились через десять лет, а ты так холодно со мной разговариваешь, – сказал молодой господин, но на лице его не было видно сожаления.

Хамаю скорчила гримасу и спросила:

– И давно ты заметил?

– Это ты о том, что моей дурной компанией когда-то была единственная дочь Южного дома? Или о том, что девочка оказалась моей дурной компанией?

– Значит, все-таки заметил?! – закричала Хамаю, и молодой господин, не имея больше сил сдерживаться, весело рассмеялся.

– Эх ты. Давненько не виделись, Суми.

– Да и ты совсем не изменился, к счастью, Надзукихико. Хотя, пожалуй, к сожалению. Лучше бы тебе исправили эту издевательскую манеру. – Плечи Хамаю поникли. – Может, ты не «не изменился», а «не повзрослел»?

– Может, и так. Не знаю, – серьезно ответил молодой господин, Надзукихико. – Впрочем, неважно. На вопрос «Давно ли?» могу ответить только «С самого начала».