Посох царя Московии - Виталий Гладкий

Дорога неустанно разматывала свой серый холст и укладывала под колеса «уазика». Приближался вечер.

Ворон в новом кафтане важно вышагивал по московским улицам, направляясь в сторону Подола, который имел и второе название — Поречье. Там находилось Старый торг — Зарядье, получивший свое название после постройки торговых рядов на Красной площади.

Вся площадь перед Кремлем была занята легкими палатками торговцев, которые сидели и у храма Василия Блаженного, и на Лобном месте, и на мосту через реку Неглинку, или Самотёку, как ее называли старожилы.

Новый торг не был так притягателен для купцов, как Старый. Наверное, сказывалась многолетняя привычка. Еще сто лет назад в Зарядье жили главным образом ремесленники, но при Иоанне Васильевиче там начали строиться бояре и иностранцы на русской службе.

Ворон хотел купить отрез китайки[133]на рубаху. Эта ткань продавалась только в Сурожских[134]рядах.

Китайка была не дешева, но у бывшего разбойника деньги водились, и немалые. За годы, проведенные в услужении у Бомелиуса, он стал признанным авторитетом по части составления гороскопов и гадания. В этом деле ему здорово помог один случай. И он как раз был связан с сурожанами, которые после поражения Девлет-Гирея начали с еще большим рвением, чем прежде, осваивать московский торг.

Однажды внимание Ворона привлекла толстая книга в обтрепанном переплете. Смуглый генуэзец, житель Сурожа, трещал, как сорока, расхваливая свой товар — заморские пряности и ароматические масла, но Иван так и прикипел взглядом к этой книге. У него даже дыхание сперло: бывший разбойник всегда обладал потрясающим нюхом на прибыльные дела.

А книга буквально излучала золотую ауру, которая была видна только Ворону, обладающему редким даром внутреннего зрения.

Книги вообще были очень дороги, книжную продукцию покупали в основном бояре, князья и купцы, владеющие иностранными языками, поэтому на них не существовало массового спроса, и сурожские торговцы исключили книги из перечня товаров, поставлявшихся в Московию. Тем более было странно видеть на прилавке генуэзца старинный фолиант. Скорее всего, книга попала к сурожанину случайно.

Пока Ворон торговался, Бомелиус послал своего помощника купить несколько флакончиков очень дорогих ароматических масел для каких-то целей — все мысли бывшего разбойника были сосредоточены на книге, поэтому генуэзец был очень доволен и даже счастлив, когда московит оказался простаком и, вопреки ожиданиям торговца, дал ему за товар почти вдвое больше его стоимости.

И когда Иван как бы невзначай поинтересовался, сколько стоит книга, радостный сурожанин брякнул ему цену, за которую торговали козу на Коровьей площади, где располагался Живо-тинный двор и где продавали крупный и мелкий рогатый скот.

Ворон заплатил сразу, не торгуясь, поймав купца на слове. Ошеломленный генуэзец, который и в мыслях не держал, что простоватого с виду московита может заинтересовать старинный фолиант, глядя вслед покупателю в полной прострации, лишь беззвучно зевал широко открытым ртом, как выброшенная на берег рыбина.

Увы, в купеческом деле Московии придерживались строгого правила: «Слово не воробей, вылетит — не вернешь». Уговор был дороже денег.

К большой досаде сурожанина московит оказался далеко не простаком…

Книга была бесценной. Написанная латынью, она содержала ценнейшие сведения о составлении гороскопов и предсказании человеческих судеб. Судя по некоторым словам и терминам, это был перевод с арабского языка.

Ворон знал латынь. Его отец Василий, в отличие от многих других священников, был грамотеем и книжником. Он собрал солидную по тем времена библиотеку, в которой были даже такие редкие книги, как новозаветные «Паралипоменон» и «Палея», «Родословие», а также инкунабулы[135]на латинском языке.

Будущий разбойник учился из-под палки, его больше интересовали ребячьи игры, а когда стал постарше — упражнения с оружием, но отец был строг и спуску ему не давал. Поэтому к двадцати годам строптивый Ивашка Рыков, обладавший при всем том, отменной памятью, мог довольно прилично изъясняться на латыни и читал церковные книги, хотя его и воротило от них.

А еще у него была одна тайная особенность, особенно неприятная отцу-священнику, — Иван не переносил церковной службы. Его буквально корежило, когда он заходил в церковь. Наверное, в будущем разбойнике сидел злой дух.

Тогда отец решился на экзорцизм. Чин экзорцизма не был известен в древнем православии, но приходской грамотей-священник знал, к кому нужно обратиться. Он не пожалел расходов и пригласил из Вильны знакомого прелата-католика, прославившегося успехами в изгнании бесов из человека.

Но Ивашка не стал дожидаться неприятной процедуры, даже упоминание которой приводило его в страшный трепет и приносило ему почти физическую боль. Он на время сбежал из дому, оставив отцу записку следующего содержания: «Славный подвиг заклинания есть дело добровольного благорасположения и благодати Божией через Христа». Эту фразу он в свое время вычитал в старинных «Постановлениях апостольских».

Уже будучи в шайке Кудеяра, Ивашка-Ворон сторонился храмов, как нечистый ладана. А когда ему приходилось ради пользы дела нищенствовать на паперти, то его актерские способности увеличивались многократно, и он становился сущим юродивым, вытворяя такие мерзкие штуки, на которые в другом месте был не способен; что-то темное, нехорошее внутри его заставляло Ворона кривляться, гримасничать и говорить непристойности.

Впрочем, среди нищих трудно было найти по-настоящему богобоязненного человека. Этих отверженных, многие из которых были калеками, уже ничто не страшило в этой жизни.

Общаясь с Бомелиусом, Иван понял, что без латыни ему наверх не пробиться. И он припал к книгам, как умирающий от жажды путник, бредущий по пустыне к источнику среди оазиса.

Память по-прежнему его не подводила, а неожиданно возродившаяся страсть к познанию всего сущего заставляла бывшего разбойника корпеть за учебой денно и нощно. Он даже сам удивлялся своей работоспособности, не говоря уже о Бомелиусе.