Пляска смерти - Лорел Гамильтон

Я молилась, чтобы нет. Молилась и торговалась. Я будуосторожнее. Я буду пользоваться презервативами и не полагаться на таблетки. Я…ну, в общем, смысл вы поняли. Наверное, я не первая незамужняя женщина, котораясидела в туалете и желала, молилась, торговалась с Богом, что если вот всеобойдется, я буду хорошей… а, ладно.

Я не хотела сидеть в ванной целых три минуты. Но выходить ивидеть там моих мужчин мне тоже не хотелось. Так что я нашла компромисс: сталаходить по ванной туда-сюда. Десять шагов от двери до края мраморной ванны.Десять шагов туда, десять шагов обратно. Босиком по мрамору ходить холодно, нообычно я столько времени по нему не разгуливаю. Либо захожу и выхожу, либо сижув горячей воде, в ванне. Надо было сосредоточиться на чем-нибудь, на чемугодно, только не на этом кусочке пластика на краю раковины. Я старалась нанего не глядеть. Если взглянуть слишком рано, еще ничего может быть не ясно. Уменя в руке были мужские часы – Микины. Он их снял и дал мне, потому что моитак и остались на ночном столике возле кровати.

Я пыталась сунуть часы в карман халата, но тут жезанервничала, потому что там их не видно, и я могла время перепутать.Попыталась сесть на край ванны и смотреть на секундную стрелку, но от этоговремя ползло куда медленней. Теперь меня минуты только отделяли от уверенности,и я хотела знать точно. Хватит догадок. Так или иначе, я должна знать. Должна.

А вот чего я не знала – это что Мика включил на часахбудильник. Они забибикали и меня напугали. Я даже ойкнула, как только девчонкиумеют ойкать.

Клодия тут же постучала в дверь:

– Анита, все в порядке?

– Извини, будильника испугалась. Извини.

Я уже стояла посреди ванной, напротив умывальника, надо былотолько повернуться. Я вцепилась в часы, сердце так колотилось, что наверняка задверью всем было слышно. Я не хотела смотреть. Хотела знать – и не хотелазнать. Пусть кто-нибудь другой посмотрит. Мика, или Натэниел. Господи, какая ятрусиха, какая дура – будто, если не смотреть, так ничего и не будет. Но ядолжна была посмотреть, должна.

Я сделала последние шаги к умывальнику и посмотрела вниз.Две, две этих блядских полосочки. Мир покачнулся, пришлось схватиться за крайраковины, чтобы не рухнуть боком. Слышно было только, как кровь в ушах ревет.Черт побери, это же сейчас обморок будет, ага. Обморок…

Я опустилась на колени, все еще цепляясь за край. Ткнуласьлицом в согнутую руку и стала ждать, пока голова кружиться перестанет. Ой,блин…

Когда я решила, что уже можно, то подняла голову. Ваннаябольше не качалась. Уже хорошо. Но я не знала, смогу ли дойти до двери. Оченьэто было противно, но тело мое решило, что пока что оно работать не будет.Оставалось только сидеть на полу, пока коленки не перестанут подламываться, илизвать на помощь.

Я знала, что мужчины мои там стоят почти такие женапряженные, и заставлять их ждать казалось жестоко, а может, оно и не быложестоко. Пусть еще несколько минут будут верить, что худшее, быть может,минует. Мерзко, конечно, ощущать чудо жизни как катастрофу, но так оно иощущалось.

Наконец я позвала, почти своим голосом:

– Клодия!

Она постучала в дверь и спросила:

– Мне войти?

– Да.

Она вошла, бегло глянула на пол – и тут же закрыла за собойдверь. Потом подошла ко мне, глянула на тест и сказала с неподдельным чувством:

– Вот, блин!

– Ага, – отозвалась я.

– Кому ты первому скажешь?

Я покачал головой и прислонилась к дверце шкафчика:

– Никому.

Она посмотрела вопросительно.

– Не могу я им по одному говорить – или Ричард из себявыйдет, или кто-нибудь еще. Надо к ним выйти.

Она оглядела помещение:

– Сюда они все еле войдут.

Я подтянула колени к груди и прижала покрепче:

– О Боже мой, Клодия, Боже мой!

Она присела рядом со мной, и столько было на лице еесочувствия, что я отвернулась. У меня стало жечь глаза, горло перехватило.

– Помоги мне, пока я не разревелась.

– Что тебе помочь?

– Встать.

Она взяла мою протянутую руку и подняла меня без усилий,придержав за локоть, будто знала, что это нужно. Я не стала спорить. Так мыдошли до двери, и там я отняла руку и открыла дверь.

Я думала, что владею лицом, но ошиблась, наверное. Потомучто они все отреагировали. Только Ашер и Жан-Клод ничего не показали, но отсутствиереакции было достаточной реакцией само по себе.

Мика и Ричард первыми потянулись ко мне, почти одновременно.Посмотрели друг на друга, и Мика отступил, чуть наклонив голову, давая Ричардупервым прикоснуться ко мне. Правильно с его стороны, но я бы предпочла его,потому что Ричард наверняка скажет что-нибудь такое, от чего хуже станет.

Он полуобнял меня, так, чтобы видеть мое лицо.

– Значит, «да»?

Я кивнула, потому что не доверяла голосу. Горло так стянуло,что было почти больно, будто я задыхалась.

Он обнял меня, поднял, завертел в воздухе. Когда я смоглаотодвинуться, чтобы увидеть его лицо, он сиял. Сиял! Доволен был! Радовался!

– Как ты смеешь радоваться? – спросила я.

Улыбка стала увядать.

Жан-Клод спросил:

– Ты бы предпочла, чтобы он печалился?

Ричард поставил меня на пол, а я посмотрела на Жан-Клода,снова на Ричарда, который сейчас уже совсем не радовался. А действительно, чтобы я сделала, если бы он разозлился или опечалился из-за того, что я беременна?

Я опустила голову, уперлась макушкой Ричарду в грудь.

– Прости, Ричард, прости меня. Хорошо, что кто-то этомурад.

Он тронул меня за лицо, поднял мне голову, чтобы я смотрелана него.

– Не могу я не радоваться, Анита. Не могу. Если у насребенок…

Он пожал плечами, но глаза его были полны радости, тревоги –ой, сколько там было эмоций!

– Что бы ты хотела от нас услышать, ma petite? Если намне полагается радоваться, то что бы ты хотела?

Я отодвинулась от Ричарда. Я сама не могла радоваться, и то,что радовался кто-то другой, меня раздражало.

– Не знаю. Наверное, то, что вы чувствуете.

Мика тронул меня за руку:

– Я огорчен, что тебя это печалит.

Я ему улыбнулась, и сам факт, что я могла кому-тоулыбнуться, наверное, был хорошим признаком.

– А что ты по этому поводу чувствуешь?