Инквизитор. Часть 6. Длань Господня - Борис Конофальский

— Благодарю вас, молодой господин.

— Ах, как вы добры, — воскликнул юноша, — никто меня не звал ещё добрым господином. Как же зовут вас, прекраснейшая из дев, что появлялась на нашей улице?

— Меня? — Агнес даже, кажется, удивилась. И поначалу не придумала, что ответить, молчала.

— Ну, назовите же имя, прекрасная молодая госпожа, — настаивал булочник, — вот меня зовут Петер Майер, я работаю у Ганса Вальдера, лучшего пироженщика Ланна.

Конечно Петер Майер, ну, ни Августом и ни Карлом, ни Иеронимом и ни Максимилианом же ему быть. Глупо было бы ждать чего-то другого от юного мужчины, перепачканного мукой. Тем не менее, он был мил и улыбался своими белыми, прекрасными зубами.

— Сивилла, — негромко произнесла Агнес, спроси её кто, зачем выдумала такое имя, так и не ответила бы она.

Наверное, стеснялась она того, что платье сейчас было ей коротко и в подоле, и в рукавах, она же себя высокой делала. А может, вовсе и не от этого. Ещё и узко, так узко, что груди наверх лезли наголо.

— Ах, какое удивительное у вас имя, прямо под стать вашей удивительной красоте. — Продолжал юноша, не отрывая от её лица своих глаз, — Сивилла. Звучит как колокол на колокольне, что в монастыре на соседней улице.

А Агнес подумала вдруг такую глупость, что покраснела от неё невольно. Девушка подумала о том, что, если пригласит этого пекаря, или кто он там, к себе в дом, будет ли это достойно. Она ещё сильнее покраснела:

А если она… Ляжет с ним? С булочником? С булочником!? Да хоть и ляжет, вон, Брунхильда с кем только не ложилась, а теперь с графом ложится. Просто в тайне всё это нужно будет держать. От мыслей этих и краснела девица, уже прикидывая, как ляжет в постель с булочником, какие условия ему скажет и что будут они перед постелью делать. Столько мыслей сразу в голове.

— Госпожа, любите ли вы пирожные? — продолжал Петер Майер, не догадываясь, что пирожные уже особо и не нужны.

— Люблю, — ответила Агнес, отрываясь от своих постыдных помыслов. — И как будет время, так зайду сюда и найду вас.

— А не смеётесь ли вы надо мной, прекрасная госпожа, — не верил пирожник, даже руки сложил как в молитве, всем видом говоря, что уже ждёт её прихода, — когда же вы зайдёте? Скажите же, до воскресения зайдёте?

— Не знаю, — улыбалась Агнес. — Но обязательно зайду к вам, Петер Майер, думаю попробовать ваших пирожных.

Она повернулась и пошла, кусая на ходу крендель.

— Я буду ждать вас каждый день, прекрасная госпожа, — кричал ей вслед пирожник.

А она шла и улыбалась, вот как, значит, работает красота. И зелий удивительных не надо, и платьев по росту, и золотых колец с серёжками.

Госпожа Ланге, не в пример жене, ему рада была, нежна, неугомонна. Улыбалась и ластилась, наготы своей не стеснялась, а, наоборот, при всяком случае себя показывала.

Уже давно ночь была, а она всё не унималась. То погладит по щеке, то поцелует. В новом доме всё удобно было, жена в опочивальне, он у Бригитт был. Глаза у Волкова уже закрывались, спать хотелось после стольких дней в дрогах и делах, за одну ночь не отоспался. Он на кровати сел, стал сапоги искать. Лампа тусклая, шарил в темноте, едва нашёл один.

— Куда? — Сразу спросила она.

— К себе пойду. — Ответил кавалер. — Иначе тут засну.

— Не уходите, господин. — Бригитт обняла его сзади, крепко обняла, вцепилась, хоть ручки у неё и тонкие, а обнимает сильно. — Спите. Оставайтесь тут спать.

— С ума сошли вы, что ли? — Он даже сапог выронил на пол. — Как мне тут спать, что жена подумает? Что слуги подумают?

— Холопское дело — молчать, а то, что думает он, так то никому не интересно, — сразу заговорила госпожа Ланге, она перелезла с его спины и умостилась ему на колени, голая, гибкая, изящная, зашептала жарко прямо в лицо ему, — а жена… Так благоприятные дни для обременения прошли уже, теперь стараться вам не к чему, чего вам у неё спать, а что она говорить будет, так разве не всё вам равно.

При этом поглаживала его по щеке, как горячего коня успокаивала.

— А вам? — Он удивился и посмотрел на неё. — Неужто вам всё равно, что ваша подруга о вас скажет?

— Подруга? — Она засмеялась, но совсем невесело. — Какая я ей подруга. Я ей… Даже не знаю, кто. Я при ней и при её сестрах, а их ещё две было, сызмальства состояла, я старшей у них была и за всех отвечала. Вместо няньки у них была. И мамаша их, графиня покойная, так не раз мне лицо перстнями в кровь разбивала. То одна упадёт с качелей, то другая дорогое платье кровью месячной испоганит, то третьей молодой дворянин в саду под подол залезет, И каждый раз за них мне или волосы дерут, или лицо бьют. Как холопке.

— Вот как, а я думал, вы ей родственница какая-то, — чуть удивлённо произнёс Волков.

— Родственница-родственница, — продолжала Бригитт, — я ей сестра двоюродная. Только неправильная сестра, укладочная. Мамаша моя, родная сестра старого графа, опростоволосилась. Слюбилась с низкородным, совсем с низкородным, с ним сбежать хотела, да поймали их. С папаши моего, говорят, кожу спустили на конюшне, а мамашу в монастырь сослали. А меня потом граф из великой милости в дом взял, не то родственницей, не то холопкой.

— Вот как, значит, — повторил опаять кавалер.

Ну, а что тут ещё можно было сказать? А вот Бригитт было, что добавить.

— Так и росла у них, и от Элеоноры я обид стерпела больше, чем от других её сестёр, так как те подобрее были, чем эта змея спесивая. — Говорила она, беря его правую руку и кладя себе на грудь. — Так что всё равно мне, что Элеонора обо мне думать будет, лишь бы вы, господин, мною довольны были.

Грудь у неё небольшая, но формы идеальной, как раз ему под ладонь. Но нет, он её легко поднял, как дитя, и рядом на кровать посадил:

— Нет, пойду я. Просыпаться я должен в постели с госпожой Эшбахт, чтобы не было кривотолков ни у холопов, ни у людей.

— С госпожой Эшбахт, значит? — Вдруг со злой издёвкой спросила она и улыбнулась. — Может, вы и храбрец, как о вас сказывают, может, и воин искусный, да только не видите того, что под носом у вас. Слепец вы.

— И что же под носом у меня? Чего я не вижу? — Недовольно спросил кавалер.

— А то, что со змеёй вы в постели просыпаться хотите.

Волков только пренебрежительно рукой махнул, этот бабий вздор слушать ему не очень-то хотелось, он снова стал сапог искать возле кровати во тьме.

Тут она вскочила, хоть и темно в покоях, а видно волосы её пружинами, спиралями вьются вокруг стройного стана, даже в тусклом свете пламенеют дорогой медью. Движения её быстрые, ловкие, стала в одежде своей копаться и достала оттуда клочок бумаги:

— Вот, хотела вам отдать, ещё когда приехала, да вы заняты были со своими офицерами, не подступиться. Да и Элеонора меня от себя не отпускала.