Две души - Лана Фурман

улице. Воздух потихоньку начинает отпускать ледяную хватку тревоги.

— Удивительно, — вырывается у меня, когда я вижу настоящее море огней. В каждом окне — гирлянды, на крышах — светящиеся фигуры, а заборы увиты мерцающими лентами, будто вся Заповедная готовится не к Новому году, а к соревнованиям по украшательству домов.

— Ага, — Артём с лёгкой ухмылкой окидывает взглядом ряды домов. — В Гриве любят выделываться.

— И вправду, — я фыркаю, указывая на крышу одного из домов, где красуются огромные светящиеся сани, запряжённые парой оленей с горящими носами. — Выглядит так, будто они вот-вот сорвутся и умчатся в звёздное небо.

В конце улицы, у последнего дома, я наконец вижу бабушку. Стоит на крыльце, обняв себя за плечи, и её лицо, освещённое золотым светом из окна, такое счастливое, что от одного взгляда душа согревается изнутри.

— Встретимся позже? — тихо шепчет мне на ухо Артём, уже отступая к тропинке, ведущей к его дому напротив. Я киваю, не отрывая взгляда от бабушки.

Бегу по утоптанной снежной тропе, а она навстречу. И снова эти объятия, как полгода назад, но на этот раз в родной запах белого шалфея врезается зимний холод от нашей одежды.

— Ох и скучала я, Шурочка! — её голос звучит прямо над ухом.

— Я тоже, бабуль.

Я зарываюсь лицом в её плечо и едва сдерживаю глупую, щемящую слезу.

— Дедушку увидеть можно? — спрашиваю, уже вглядываясь в даль двора, к старому забору.

— Можно, только недолго, — отзывается бабушка, хлопая калиткой. — Мороз вон какой стоит! Замёрзнуть можно за два счёта.

— Бабуль, — смеюсь я, — забыла, что я мороза не боюсь?

Рядом, как в доказательство, возникает моя тихая, невесомая спутница.

— Здравствуй, Дара, — бабушка оборачивается, и её лицо озаряется мягкой улыбкой. У меня внутри вдруг тает что-то колкое, и становится так тепло, так спокойно, будто я только что познакомила свою дочь с её прабабушкой.

Дара, будто поймав эту мысль, делает почтительный, старомодный реверанс, от чего бабушка заливается звонким, беззаботным смехом.

— Ну, ладно, вы заходите, а я к дедуле, поздороваться! — кричу им, уже выскальзывая в тёмный двор.

Через несколько секунд сквозь тишину и морозный воздух доносится знакомый хрипловатый голос:

— Ох ты, кто пожаловал!

Дедушки не было здесь ещё мгновение назад, но едва я дохожу по сугробам к его месту у забора — он уже тут как тут, вырастает из самой тени.

— Говорил ведь, не отпустит тебя Грива, всё звать будет в свои места.

— Привет, дедуль, — говорю я, и от слов стелется морозный пар.

— Совсем уже взрослая ты стала, погляди-ка! — в его голосе, как всегда, смешиваются радость и лёгкая печаль. — Лицом в мать пошла, а вот глаза… Вера, моя Вера, прямо глядит. Не замёрзла ты?

— Нет, — улыбаюсь я, опираясь на деревянный забор.

— То-то, — он одобрительно кивает. — А то зима нынче… недобрая. Тихая. Такой тишиной иной раз только покойники да духи довольны. Всё слышно. Летом трава, листва шелестит, душу прячет. А сейчас — каждый шорох на снегу, как на чистом листе прописан.

Он замолкает, смотрит куда-то мимо меня, в чёрную прорубь между елями. Я впервые вижу его таким… совсем неживым — как статуя, но потом он машет рукой, отгоняя свои мысли, и снова смотрит на меня уже просто тёплым, почти живым взглядом.

— Ладно, чего это я. Заходи-ка в дом скорее! Вера, небось, тебе уже пирогов напекла!

— А ты… Ты не можешь с нами? — спрашиваю я, хотя знаю ответ. Если бы мог, он бывал бы у нас каждый вечер.

— Не могу, Сашка, — его голос звучит тихо, но без печали, как констатация простого закона. — У бабули в доме обереги крепкие. Если б я мог за порог переступить, то и всякая другая не́жить смогла бы. Так что уж лучше мне здесь, на своём дворе.

Я это понимаю, но спросить стоило — просто чтобы ещё раз услышать его голос, такой живой и одновременно далёкий. Помахав дедуле на прощание, поворачиваюсь к дому. Переступаю порог, и тёплый воздух, пахнущий выпечкой, обволакивает меня, смывая с кожи колючий холод.

Видеть Дару за бабушкиным столом всё ещё странно — она не ест, не пьёт, сидит с прямой спиной и ловит каждое бабушкино слово, впитывая не звуки, а само тепло голоса. Мясной пирог смывает последние следы усталости от дороги, а позади меня, у входа в зал, мигает огоньками наряженная ёлочка. Её свет, отражаясь в тёмном окне, наполняет комнату тихим, домашним праздником.

— Бабуль, а Матвей… он тебя больше не достаёт? — осторожно спрашиваю, стараясь, чтобы голос прозвучал будто между делом. Иначе она сразу замкнётся в своём вечном «всё хорошо, родная».

— Ну, его «подарков» на крыльце я больше не находила, — бабушка откладывает вилку, и в её глазах мелькает усталая снисходительность. — Пьёт, конечно, но уже не до чертиков, как прежде. — Она переводит взгляд на Дару и вдруг подмигивает ей, будто делится секретом. — Дело-то ваших рук, верно?

Вопрос, конечно, риторический.

— Я сегодня Петровну видела, — продолжаю, следя за её реакцией. — Юлю с автобуса встречала.

— Юленька? — Лицо бабушки вдруг озаряется неподдельной, мягкой радостью. — Ой, вернулась? Давненько её не было… Максимка-то всё спрашивал, когда она уже приедет. Очень он по ней скучает.

— Ону тебя спрашивал? — вырывается у меня, и я сама чувствую, как брови ползут вверх. Максим — тихий мальчик из самой проблемной семьи — общается с моей бабушкой. А, значит, и Юля, его старшая сестра, скорее всего, тоже. Это осознание накрывает тихой волной.

Бабушка медлит с ответом, отпивает чаю и только потом говорит:

— Юле я помогала с её судьбой нелёгкой, Шурочка. Как и многим в деревне. Только Петровна с Матвеем, конечно, не знают об этом.

— Вот как… — только это и могу выдавить, обдумывая, что же у неё за судьба такая, что бабушке пришлось вмешаться.

— А её нелёгкая судьба как-то связана с тем, что она видела Дару? — спрашиваю я, чувствуя, как голос слегка дрожит. Тянусь за следующим куском пирога, делая вид, что вопрос не задел меня за живое. Когда кладу его на тарелку, вижу, как бабушка смотрит на Дару — с тихой, давней грустью.

— Многое она видит, Шурочка. Да не только Дару.

Глава 3. Ветер, слухи и печенье

— Многое она видит, Шурочка. Да не только Дару.

— А кого же? — Любопытство берёт верх над волнением, внутри что-то ёкает.

— Нечисть разную. Ту, что в доме их обитала, пока вы с Дарой её оттуда огнём Сварога не выжгли. — Бабушка произносит это спокойно, как факт, который не требует