Мастер осенних листьев - Андрей Кокотюха

Возможно, самому дому тоже было непривычно такое внимание, потому что он начал покряхтывать, кашлять пылью, а потом сердито выдул из печной трубы густой черный дым.

– Ну как ты?

Унисса, присевшая рядом с ученицей, успела обзавестись задорными усами из сажи и царапиной на лбу.

– Вот. – Эльга протянула мастеру законченный букет.

– Хм.

Унисса склонила голову, потом подержала над букетом ладонь.

– Хорошо, – неожиданно сказала она. – Тепло идет. И ощущение в листьях есть. Но четкости маловато.

– Это лето, – сказала Эльга.

– Нет, – рассмеялась мастер. – Это просто пойманное тепло. Завтра, моя милая, начнем с самого простого.

– С чего?

– С кувшинов, тазов, рукомойников, горшков, сандалий, юбок, платков, колес, оглобель, подушек и прочих вещей.

– Но мастер Мару…

– Думаю, трех букетов в день будет достаточно.

Эльга хотела возразить, но посмотрела в глаза Униссы и кивнула.

– Да, мастер Мару.

– Нельзя бежать впереди ветра, – объяснила женщина. – Сначала – ветер, потом – листья, потом – ты.

Они помолчали.

С подводы начали сгружать доски и уносить в дом. Облаков стало больше, они группками пробирались на север.

– А вы знаете такого Илокея Фасту? – спросила Эльга, вспомнив босого бородача.

– Он еще жив? – удивилась мастер. – Надо же.

– Он заходил и сказал, что ему нужен букет на удачу.

Какое-то время Унисса, подняв голову, смотрела на черную крышу здания за забором.

– На этой стороне Гуммина не любят селиться, – сказала она задумчиво. – Место считается нехорошим.

– Почему?

Унисса улыбнулась.

– Этот большой дом напротив был лекарским приходом. В нем размещались скорбные умом. Сумасшедшие. Их одно время было очень много. По соседним наделам однажды прошлась плясунья, и всех больных свозили сюда.

– Ой, плясунью я знаю! – сказала Эльга. – У нас женщина одна года три назад посреди дороги вдруг – раз! – и закружилась. Только ее быстро повалили, а потом в бане заперли.

– А потом?

– Не знаю. Кажется, увезли куда-то.

– Наверное, к мастер-лекарю. А здесь лечил мастер Хеворрин, и мастер Крисп ему помогал, потому что видел больных изнутри. Но плясунья тяжело поддавалась, и многие горожане боялись заразиться. Даже стену думали строить.

Унисса притянула Эльгу к себе.

– А Илокей Фаста, – сказала она, – один из тех, кого так и не удалось вылечить до конца.

– Но он не пляшет.

– Не пляшет. Только он все равно странный, нет?

– Наверное, – сказала Эльга, подумав.

– Илокей Фаста – всегда полон тревожных предчувствий. И боится неожиданно умереть. Будь с ним настороже: он бросает слова, как листья.

– Как это?

– Может нарисовать словами картину, в которую ты поверишь.

– Значит, он – мастер?

Унисса вздохнула.

– Нет, он недовылеченный сумасшедший. Но, в сущности, безвредный человек. Если, конечно, не придавать его речам значения.

– А что он говорил вам?

Унисса молчала так долго, что Эльга подумала, что она уже не ответит.

– Он сказал мне, – произнесла мастер, – что я умру внезапно. Что меня убьют. Я полагала, что это случится в Дивьем Камне.

– Но не случилось же!

– Нет.

– Он – дурак!

– Он просто несчастный человек, – улыбнулась Унисса. – Возможно, его слова сильнее его. Он бы и рад хранить их при себе, но они открывают ему рот и выскакивают оттуда. Как листья из мешка.

Эльга фыркнула.

– И вы сделаете ему букет?

– Сделаю. Это ему поможет.

– А мастер всем людям должен помогать?

– Хороший вопрос. А ответ на него простой: всем. По возможности – всем. Только иногда так, как он понимает эту помощь. Ну, все, – Унисса поднялась, отряхнула юбку, – день длинный, надо поработать.

– А я? – спросила Эльга.

– А ты иди на кухню и перекуси. Найдешь там самую простую кружку – она будет твоим заданием на сегодня. И лучше, чтобы ты успела подняться наверх, потому что внизу будут перекладывать и чинить полы.

– Да, мастер Мару.

Унисса шагнула в сторону входной двери и остановилась.

– Не слышу радости в голосе. Хочешь задание посложнее кружки?

Эльга встала с лавки и с надеждой кивнула.

– Глупенькая девочка, – сказала мастер. – Я тоже была такой. Хорошо, – ее глаза весело блеснули, – в одной из корзин, что я принесла, есть две головки сыра. Выбери ту, что поменьше, и постарайся набить такой букет, чтобы мне захотелось его съесть.

Эльга подскочила на месте.

– Да, мастер Мару!

– Какие листья?

– Береза и солнечник, – без раздумий ответила девочка.

– Тогда – вперед!

Это было веселое и самое лучшее время.

Сыр, конечно, получился несъедобным.

В том смысле, что на первых шести букетах, которые Эльга набила за два дня, имелся не сыр, а какая-то желтая размазня округлых очертаний.

Эти букеты она сама срезала ножом, как обычно с противня счищают подгорелое мясо. И хотя в душе шевелилась некоторая вина перед листьями, дощечки она выскоблила безжалостно. Нечего!

Внизу стучали и пилили. Мужские голоса говорили разные слова, иногда вовсе не предназначенные для детских ушей. В окно дышало лето. Птицы взлетали над крышей лекарского прихода. В ворота заезжали телеги. Иногда под самым окном работники устраивали перекус и громко рассказывали непонятные истории и хохотали.

Унисса то пропадала, то появлялась в комнате, полюбив стоять за Эльгиным плечом и смотреть на ее работу. Время от времени мастер хватала руку ученицы и, водя ее пальцами, показывала, где делается ошибка.

Сыр, правда, все равно не получался. Головка усохла и потрескалась.

На четвертый день, когда двенадцатый по счету букет уже можно было выбрасывать, Эльга сдалась.

Она спустилась в кухню, прошла по белым, пахнущим свежим деревом доскам и взяла кружку из-под молока.

Все следующие дни на ее букетах перебывало бесчисленное множество кружек, кувшинов, блюд, жестяных кубков, двузубых вилок, подставок, решеток, башмаков и рабочего инструмента: молотков, топоров, стамесок и пил.

Выходили букеты не слишком удачными, и Эльга, хоть и не подавала вида, но злилась на свои пальцы и даже украдкой кусала их в наказание. Когда в очередной раз вылепилось непонятно что, она совсем расстроилась. Кособокая кружка в рамке только сослепу могла зваться кружкой.