Гимн крови - Энн Райс

— Душка, мне очень жаль, — сказала она, — но ты теперь в нашем мире. Мне тяжело говорить об этом, но ты попался.

Она имитировала британский акцент. На ней было маленькое платьице, как у морячки, белое с голубыми полосками, длинные белые гольфики и крошечные черные туфельки с ремешками. Она обхватила руками колени.

— Лестат, — рассмеялась она и показала на меня пальчиком.

Затем за стол — на стул, развернутый ко мне, — спустился дядюшка Джуллиан, принаряженный, как на прием: белый галстук, белые манжеты, белые волосы. На него наплывала толпа. Кто-то кричал на балконе.

— Она права, Лестат, — сказал дядюшка Джуллиан на безупречном французском. — Теперь ты принадлежишь нашему миру. И я должен сказать, твои апартаменты божественны, я также в восхищении от картин только что прибывших из Парижа, а твои друзья так умны, а мебель — ее так много, кажется, ты забил ею все углы и закоулки, дальше придется приглашать кричного мастера.

— Но я думала, мы на него сердиты, дядюшка Джулиан, — сказала девочка по-английски.

— И это так, Стелла, — сказал он по-французски. — Но мы в доме Лестата, и не важно сердиты мы или нет — прежде всего, мы были и остаемся Мэйфейрами. А Мэйфейры всегда вежливы.

Это заявление заставило ее снова рассмеяться, и она приподняла свои мягкие нежные щечки, одежку под морячку, носочки, блестящие туфельки и шумно плюхнулась со стола прямо ко мне на колени.

— Я так рада, — сказала она, — потому что ты совершенный денди. Тебе не кажется дядюшка Джуллиан, что он слишком красив для мужчины? Ах, я знаю, Лестат, ты не тот, кто любит обсуждать всякие гендерные штуки…

— Довольно! — взревел я.

Из меня вырвалась, ударившись о стены, ослепляющая очищающая вспышка силы.

Повисла мертвая тишина.

Передо мной стояла Мона, глядя на меня безумными глазами, без накидки, в гладком шелке, сразу за ней — Квинн, нависающий над ней, с лицом, исполненным сочувствия.

— Лестат, что случилось? — спросила Мона.

Я вскочил, прихрамывая, выбежал в коридор. Почему я так двигаюсь? Я заглянул обратно в комнату. Вся мебель была немного сдвинута. Беспорядочно расставлена! Двери на балкон открыты.

— Посмотрите на дым, — прошептал я.

— Дым от сигар, — вопросительно произнес Квинн.

— Что случилось, босс? — снова удивленно спросила Мона. Она подошла ко мне, обняла и поцеловала в щеку. Я поцеловал ее в лоб, убрав с лица волосы.

Я не ответил ей. Я не стал им рассказывать. Почему я не рассказал им?

Я показал им спальню, где окна заменяли изображения окон. Продемонстрировал облицованные стальными листами двери и надежный замок. Объяснил, что дом охраняется смертными охранниками двадцать четыре часа в сутки. Сказал, что им следует опустить плотный полог и спать в объятиях друг друга. Ни один луч солнца, никто — ни смертный, ни бессмертный — не побеспокоит их. И в их распоряжении будет предостаточно времени до восхода. Можно разговаривать, сколько заблагорассудится. Можно прохаживаться, да. Но ни в коем случае не шпионить за Мэйфейрами. Никаких попыток проникнуть в тайны. Не искать потерянную дочь — пока. Не возвращаться в Блэквуд Мэнор. Я сказал им, что мы встретимся завтра, когда настанут сумерки.

Теперь мне необходимо было уйти. Необходимо.

Я испытывал потребности уйти отсюда. Уйти отсюда. Уйти отовсюду. Вырваться за город.

Отправиться в окрестности обители Таламаски.

Отдаленный грохот грузовиков со стороны речной дороги. Запах травы. Я шагаю пешком. Трава мокрая. Холм в окружении дубов. Отделанный белыми обшивочными досками дом, кажется, вот-вот рассыплется. Так у них идут дела в Луизиане. Кривые стены, покосившаяся крыша, с которой свисает вьюн.

Я иду.

Оборачиваюсь.

Он был здесь. Яркий дух в черном фраке, идущий, как и я, по траве, покрытой каплями, как брызгами шампанского. Шел. Остановился. Я рванул к нему, схватил, пока он не успел исчезнуть, за горло. Вонзил пальцы в плоть, которая была невидима, причиняя боль тому, что было нематериально. Да! Я поймал тебя! Дерзкий фантом. Взгляни на меня!

— Думал, что можешь меня преследовать! — прорычал я. — Думал, тебе удастся вытворять такое со мной!

— Думаю, да! — сказал он язвительно по-английски. — Ты забрал ее, мое дитя, мою Мону!

Он сделал попытку вырваться. — Ты знал, что я ее жду. Ты должен был отпустить ее ко мне.

— И из какой же ты ненормальной полупрозрачной "Жизни после"? — поинтересовался я. — Что значат твои слабоумные мистические обещания? Ну же, из какого потустороннего мира ты лопочешь? Давай, рассказывай. Послушаем о солнечной стране Джулиана! Свидетельствуй, как много эктоплазматических ангелов спешат к тебе на помощь, опиши изумительные картины своего классного, чертова, самим же выдуманного, самим же обожаемого бытия в астрале! Куда, дьявол тебя дери, ты хотел ее забрать? Будешь мне рассказывать, что Лорд Вселенной посылает приведений, вроде тебя, провожать маленьких девочек в рай?

Я сжимал пустоту.

Я был один.

Меня окутала томная теплота, от вибрирующего в отдалении рокота грузовиков здесь, вокруг меня, тишина казалась завораживающей, а свет мерцающих фар — прекрасным.

Кто станет жалеть о глубоком безмолвии ночей, минувших столетия назад? Кто станет поминать беспросветную тьму, не знавшую электрических огней? Не я.

Когда я добрался до обители Таламаски, Стирлинг стоял на террасе.

Растрепанные серые волосы, хлопковая пижама, небрежно подпоясанный халат, босые ноги… Смертный никогда бы не заметил его, притаившегося здесь, в тени.

Его лицо выдает человека, способного сопереживать; он вежлив, терпелив и насторожен.

— Я забрал ее к нам, — сказал я.

— Я знаю, — ответил он.

— Я поцеловал Ровен Мэйфейр, — сказал я.

— Ты сделал "что"? — спросил он.

— Они открыли на меня охоту, духи Мэйфейров.

Он не ответил, только слегка нахмурился, непритворно удивившись.

Я бросил взгляд на обитель. Пусто. Бедная родственница, пристроившаяся среди отдаленных коттеджей. Какая-то новенькая последовательница пишет в блокноте при свете лампы, похожей на вытянувшего шею гуся. Я любуюсь ее сосредоточенностью. Я жажду ее. Нет, я не собираюсь пить ее кровь. Нелепая идея. Абсолютно недопустимо.

— У тебя не найдется для меня спальни? Пожалуйста, — прошу я. — Просто комнаты, в которой можно плотно задернуть шторы?

— Да, конечно, — отвечает он.

— О, Таламаска вновь готова положиться на мою честь!

— Но я же могу на нее рассчитывать, разве нет?

Я проследовал за ним в передний коридор, затем мы стали подниматься по широкой квадратной лестнице.