Метро 2033. Муранча - Руслан Мельников

— И его пропускают?

— А почему нет? Вреда от него никакого, только народ веселит. Да и про «синих» интересности всякие рассказывает.

«Уж не Тютя ли разносит слухи о синей линии, которыми сельмашевцы пугают друг друга?» — подумал Илья.

— От убогого этого — ни горячо, ни холодно, — продолжал Бульба. — Беспокойства не доставляет — и ладно. А надоест — выгнать всегда можно. Так вот Тютя и бродит между станциями. Кто чего подаст — тем и живет.

— Открыва-а-ай! — все канючил Тютя, дергая решетку. — Дяденька, открывай, тю на тя! Тютя спешит! Тюте дальше идти нужно.

Мощная решетка лишь чуть поскрипывала, зато под Тютиным балахоном вовсю звенело железо.

— А это у него что такое? — спросил Илья.

— Вериги, — ответил Бульба. — Сам сделал, сам нацепил. Говорит, что никогда не снимает. Хотя кто его знает.

— Дя-я-яденька, тю на тя!

Бульба подошел к решетке:

— Ну, чего буянишь, Тютя? Не видишь: нет дороги дальше. Станция закрыта. Возвращайся назад.

— Тюте не надо назад. Тюте надо вперед. Тюте надо…

Юродивый всем телом повис на решетке.

— Очень надо…

— Да куда тебе надо, дурень? Ты и так уже почти до конца ветки дошел. Дальше только Орджоникидзевская.

— Туда надо, туда, — оживился Тютя. — Вразумить гнездо порока надо. Пока время есть. И вам тоже истину открыть надо, слепцы несчастные.

Бульба неодобрительно покачал головой:

— Недовразумлялся еще? Мало тебя били орджоникидзевские?

Повернувшись к Илье, Бульба пояснил:

— Постоянно туда ходит. Учит орджоникидзевских жизни. Они терпят-терпят, а потом накостыляют хорошенько, вывезут на дрезине и бросят где-нибудь в туннеле. Тютя уползет, отлежится немного — и опять на рожон лезет.

— Надо, надо Тюте, — ныл Приблажный. — Спасать надо. И их, и вас, и всех. Беда везде потому что. Смертушка скоро везде будет. Во всем метро так будет.

От слов юродивого веяло тоской и непоколебимой уверенностью. А ведь и Оленька тоже говорила о смерти, которая вскоре заполнит метро…

— Тютя идет и рассказывает людям, что делать. А люди Тютю не слушают.

— Погоди-ка. — Бульба вдруг посерьезнел. — А ты вообще, откуда идешь-то, Тютя?

— Оттуда. — Тютя махнул рукой куда-то себе за спину.

Да, очень исчерпывающий ответ…

— И на каких станциях был?

— На разных. И на синей ветке, и на красной.

— И что там сейчас творится?

— Ай, плохо, дяденька, все плохо. — Тютя снова заплакал, размазывая грязь по лицу. — Большая саранча в городе.

— Муранча? — переспросил Бульба.

— Тю на тя! Саранча, — упрямо возразил Тютя. — Тютя знает.

— Ну, хорошо-хорошо, — закивал усатый сельмашевец. — Пусть будет саранча.

Потом Бульба задал еще один вопрос — осторожно так, ласково:

— Тютя, а скажи-ка, осталась где-нибудь хотя бы одна станция, над которой нет этой самой саранчи?

— Нет-нет-нет, — заскулил Тютя. — Она везде-везде-везде. Весь город в саранче, дяденька. Люди прячутся. Забились под землю. Но они уже не спасутся. Жалко Тюте людей. Жалко-жалко…

— Почему не спасутся-то? — нахмурился Бульба.

Даже в слабом огоньке свечи видно было, как сильно побледнел усач.

— А потому что Тютя давно говорил: нельзя жить так, как вы живете! — с вызовом выкрикнул Приблажный. — Во вражде, разобщенности и пороке. Своей неправедной жизнью вы, глупые людишки, уже навлекли на себя кару, но даже теперь не хотите внимать предупреждению и живете, как жили.

Тютя потряс в воздухе грязным пальцем:

— Нельзя человекам грызться друг с другом подобно дикому зверью, как грызутся «красные» и «синие». Нельзя строить и посещать притоны и погрязать в распутстве. Нельзя сидеть по норам и множить разобщенность. Нельзя отделяться от подобных себе решетками и заслонами. Нельзя только за себя думать и за одну лишь свою станцию держаться.

Илья молча слушал юродивого. Бред какой-то. Или… Или все же не такой уж это и бред?

— Нельзя ближнему своему отказывать в помощи…

— Начинается, — поморщившись, вздохнул Бульба. — Проповедник, блин!

От его прежнего приподнятого настроения не осталось и следа.

— Кара небесная послана всем нам за такую беспутную и неразумную жизнь, — продолжал Тютя. — Только праведники теперь уцелеют. Слушайте Тютю, он спасет, он знает, Тютю слушать надо. Тюте верить надо.

Бульба повернулся к Илье:

— Колдун, знаешь что? Ты посиди пока здесь, а я к Инженеру смотаюсь. Вдруг он послушать захочет…

— Послушать? — удивился Илья. — Проповедь, что ли?

— Ну… — Бульба замялся. — Может, не проповедь. Может, захочет расспросить поподробнее, что Тютя на других станциях видел. А может, Инженер его и на Орджоникидзе пропустит. А то, чувствую, сам Приблажный отсюда так просто уже не уйдет. Не стрелять же в убогого через решетку. Да и патронов жалко…

* * *

Едва Бульба удалился, все внимание Тюти переключилось на Илью.

— Колдун? — заговорил он, прижавшись к решетке так, словно намереваясь продавить сквозь прутья голову. — Тебя назвали Колдуном. Ты из Аэропорта, да, дяденька? Тютя слышал о тебе. Ты за метро живешь. Один. С могилками. С мертвецами. С мертвой супружницей и мертвым сыночком.

— Заткнись! — Неожиданная осведомленность Приблажного и бестактность, которую мог позволить себе только безумец, застали Илью врасплох.

— Ты тоже живешь неправильно, дяденька, — назидательно заявил Тютя. — Злостью живешь. Местью живешь. Людей сторонишься. И тебя за то тоже кара ждет. Если Тюте не внемлешь, если Тютю не послушаешь.

— Еще чего не хватало! — буркнул Илья. — Сумасшедших всяких слушать…

Тютя тихонько захихикал:

— Тю на тя! Тютя не сумасшедший. Он Приблажный. А вот ты сам Колдун… Скажи, в своем ли ты уме? Дома у себя возле могилок спишь. С мертвецами, наверное, разговариваешь. А? Разговариваешь?

— Я сказал, пасть закрой!

— У-у-у, на Тютю-то легко кричать, дяденька. Тютю легко обижать. Только ведь от казней египетских это не спасет.

— От чего, от чего? — нахмурился Илья. — От каких казней?

— Было уже такое. Записано было, — скороговоркой затараторил Тютя. — И то, что было записано, повторяется снова. Вода в кровь превращается. Лягушки выходят из рек и заполняют жилища. Мошка облепляет людей. Песьи мухи жалятся. Скот гибнет от мора. Язвы и нарывы идут по телу. Гром гремит, буря бушует, и огненный град низвергается на землю. Саранча наступает. Тьма накрывает мир человеческий. Первенцы гибнут…