Разделенный - Брайан Кэтлинг

— Они стоят на углу и просто ждут. — Она шмыгала носом через долгую зимнюю простуду, и ее красный нос и мокрые губы сморкнулись в промокший носовой платок.

— Но почему именно там? Куда, по их мнению, они хотят попасть? — Чапек спросил себя через кашляющую медсестру.

— Не знаю, сэр, но они там или рядом все время, днем и ночью.

Чапеку потребовался почти час, чтобы пересечь затянутый туманом сырой город. Недавно выпавший снег превратился в замерзшую слякоть, из-за чего Чапек шел медленно и с опаской. На улицах было больше, чем обычно, военной активности. Погода дала им разрешение на использование более надежных транспортных средств для доставки войск и грузов на гражданские территории. Чудовищные полугусеничные грузовики с хрустом и стоном прокладывали себе путь по замерзшему снегу, оставляя на безмолвных улицах черные смазанные полосы. Казалось, что все усилия были сосредоточены на сортировочных станциях.

Не это ли привлекло их? Заставило покинуть свои уютные постели в доме престарелых? Потому что именно здесь их видели.

Чапек направился именно к тому месту, которое так четко описала медсестра. Их там не было. Только суетящиеся солдаты и непрерывное лязганье грузовиков с товарами и скотом. Он никогда не видел их в таком количестве. Вероятно, еще одни нелепые и экстравагантные военные учения, подумал он про себя. Чапек посмотрел на ближайший вагон, один из двадцати или более вагонов, стоявших в составе, и отметил, что тот, как и все остальные, был оснащен усиленными запирающими рычагами и новыми блестящими висячими замками. Какая пустая трата денег, пробормотал он себе под нос. Все тяжелые деревянные раздвижные двери, кроме одной, были открыты и ждали своего часа. Он подошел к вагону и заглянул внутрь: в дальнем пустом углу, скорчившись, сидели Хинц и Кунц. Где-то они нашли два одинаковых плаща, которые скрывали их странность.

— Что, во имя Бога, вы там делаете? — рявкнул он. Хинц или Кунц — он так и не смог толком разобрать, кто из них кто, — поднял руку и поманил его внутрь. Чапек недовольно фыркнул, пытаясь найти опору для ног, чтобы забраться в деревянный вагон.

Оказавшись внутри, он также заметил, что щелевидные окна, которые позволяли скоту дышать, также были заменены стальными решетками. Кунц все еще махал рукой, поэтому Чапек подошел к нему.

— Что вы делаете в этом вонючем товарном вагоне? Вы должны вернуться домой со мной.

Они оба начали трясти головами, отчего их тела и плащи задрожали.

— Вы здесь замерзнете или умрете с голоду.

Он подошел еще на шаг и уже собрался было более настойчиво убеждать их, когда Хинц указал на него костлявым пальцем, а затем направил его на свое собственное сердце. Чапек застыл на месте. Что-то в этом жесте напугало его больше, чем если бы он был сделан из заряженного пистолета. Все его слова, забота и ответственность превратились в ничто. Затем Кунц поднял три пальца и кивнул.

— Три чего? — спросил Чапек.

Пальцы задрожали.

— Три часа, три дня, недели, месяца?

Хинц кивнул в знак согласия, как и Кунц.

Затем они оба помахали растерянному администратору, словно прощаясь. Они делали это до тех пор, пока он не вышел из вагона, оглянувшись без всякой видимой причины. В этом жесте было что-то очень трогательное, как у детей, покидающих дом. Он ушел, чувствуя себя потерянным и по-дурацки грустным. Когда он покидал станцию, то увидел небольшую группу рабочих и солдата, слонявшихся у ворот.

— Похоже, что здесь царит необычное оживление, учитывая ужасную погоду.

Мужчины смотрели на него из-под козырьков своих кепок с тревогой и недоверием к таким вопросам.

— Куда направляется весь этот транспорт в это время года? — смело спросил Чапек.

— Восток, — ответил солдат.

Чапек как раз собирался рассказать им о Хинце и Кунце, ожидавших в вагоне для перевозки скота, когда увидел в глазах рабочих что-то такое, что заставило его передумать. Он спросил, более осторожно:

— Когда они уезжают?

Человек, похожий на старейшего из рабочих, отшвырнул окурок, поднял грязную руку к лицу Чапека и тряхнул тремя скрюченными пальцами. Остальные мужчины ухмыльнулись.

— Восток, — сказал он и сплюнул на истоптанный серый снег.

Глава Десятая

Сирена Лор беспокойно металась по своему прекрасному дому, в котором, наконец, не осталось и следа Измаила. Следы любви и страсти испарились или были стерты слугами, а также ссорами и его угрюмым присутствием. А ведь все было так просто. В доме его не было, и она чувствовала себя совершенно одинокой. Она вышла на свой любимый балкон и села, пытаясь извлечь наслаждение из меняющегося вида. Ничего не вышло. Она наблюдала за птицами, которые кричали и стрекотали на ближайшем дереве, сбрасывая листья и ломающиеся веточки в ее сад внизу. Она наблюдала, как бабочки избегают их, и восхищалась их легкостью и цветом, их крошечными крылышками, порхающими в теплом и пряном воздухе. Она посмотрела через свой уголок туда, где города заканчивался, и яркая земля, танцуя, устремлялась к огромной тени далекого Ворра. Он все еще был где-то там, и она спросила себя, не предпочла бы она, чтобы он был мертв. Его хитрое коварство, причинившее ей такую боль, когда она обнаружила, что ее снова обманули, внезапно приобрело оттенок ностальгии. Почти приятное воспоминание о хитрости его предательства. Птицы снова защебетали, сбрасывая еще больше листьев, и она избавилась от сладкого привкуса в этом воспоминании. Ей нужно было сделать что-то позитивное, нацелить себя на какую-то задачу.

Отдаленный ветер сотрясал кроны других деревьев, и она снова оказалась в своем детстве, когда была слепой и счастливой, вместе с отцом и братом, далеко-далеко, на открытых равнинах. Она села, закрыла глаза и позволила воспоминаниям нахлынуть на нее. Они всегда начинались в одном и том же месте. В путешествии на юг. Это было почти так, как если бы она родилась там, пробудилась во время посещения Африки, и семь предыдущих лет растворились или испарились ее яркой мощью.

Когда ее отец, который провел большую часть своей жизни в Голландии, приехал в Африку, они все отправились на охоту в Трансвааль. Ей очень понравилось возбуждение в лагерях в буше. Неистовый мускусный запах дикой природы и всего, что там жило. Дважды они брали ее с собой, когда шли по следам на настоящих охотничьих полях. Она была свидетелем скрытности, адреналина от погони и убийства через все остальные напряженные чувств и наслаждалась каждой минутой этого. Она была особенной тогда и там, в этом месте, где существовали огромное пространство и усилия окружающих