Время игры - Василий Звягинцев

Ростокин сделал заказ и наконец посмотрел в нашу сторону.

Все. Клиент спекся.

Я специально посадил Ирину так, чтобы он видел ее в ракурсе «три четверти», с наиболее выгодной для обозрения точки.

Ее белый тропический костюм эффектно подчеркивал легкий, не превращающий в мулатку, персиковый загар. Широкая полупрозрачная юбка открывала сплетенные под камышовым креслом ноги до верхней трети бедра, выше слегка просвечивал контур трусиков.

Грудь тоже была приоткрыта вырезом жакета чуть-чуть сильнее, чем следовало, и можно было догадаться, что в бюстгальтерах она не нуждается.

Для его психотипа, измученного вдобавок почти годичным воздержанием, этого достаточно. Вряд ли неделя с Аллой, причем заполненная не слишком радостными событиями, сняла глубокий стресс.

Остальное — дело техники.

Выдержав недолгую внутреннюю борьбу, Ростокин встал из-за стола и направился в нашу сторону.

— …Простите великодушно, — сказал он, располагающе улыбаясь, приятным низковатым голосом. — Я журналист из Москвы. Услышал, что вы по-русски говорите, и мучаюсь, наши вы или местные. Такая у меня профессиональная слабость — разгадывать людей…

Говоря, он старался смотреть в сторону, но его неудержимо притягивал чуть отогнувшийся лацкан Ирининого жакета. С высоты его роста вид открывался великолепный.

Я ему даже слегка позавидовал. В смысле — новизне и яркости впечатлений.

Мы переглянулись. Ирина едва заметно качнула головой, как бы намекая мне, что не расположена к знакомству.

Однако я, как уверенный в себе мужчина, не внял сигналу.

— Ну и как, что решили?

— В том-то и дело, что ничего определенного. Обычно я легко угадываю, а тут осечка. Выговор вроде московский, и в то же время какой-то акцент улавливается. Оттого и подошел, простите за нескромность…

— Ради бога. Присаживайтесь к нам, пообщаемся. На чужбине… Шампанского хотите?

— Хочу, — ответил он с явным облегчением. Только что он чувствовал себя слабым, по известной причине, да еще и выступающим в непривычной роли назойливого просителя, а теперь понял, что попал в общество людей своего круга…

Вот, собственно, и все. Самая трудная фаза внедрения выполнена.

Дальнейшее достаточно подробно описано самим Ростокиным в его автобиографическом романе[52].

Мне остается только добавить, что во всей этой истории для меня по-прежнему самым загадочным остается эпизод со странной атакой на «Призрак» гитлеровских торпедных катеров между атоллами Пальмерстон и Суворова, на полторы тысячи миль южнее экватора.

Подозреваю, что данный хроноклазм — первый серьезный намек на начавшуюся деформацию «химеры». Этакий пробой «изоляции», рассчитанной на определенную нагрузку и не выдержавшей подключения новых мощностей. Скачок напряжения в сети, точнее — в Сети.

И вот еще что — мне до сих пор становится крайне неудобно при мыслях о Суздалеве. Нудит и гложет, как неуплаченный карточный долг.

Неужели он там, у себя, думает — какая сволочь этот Новиков! Захватил Ростокина и Аллу вместе с тайной якобы бессмертия, навел шороху среди честных мафиози Калифорнии и смылся. А выглядел вполне приличным человеком!

Но ведь еще не вечер, не так ли, господа?

г. Ставрополь, 2000