Рыцарь-призрак - Корнелия Функе

Я кивнул:

– Они говорят, что будут гонять меня, пока я не умру. Эллина бабушка считает, что они не могут причинить мне вреда, но… – Голос отказал мне.

– Вытяни руку, Йон Уайткрофт, – сказал он.

Я повиновался.

На среднем пальце Лонгспе мерцало бледное, как призрак, изображение кольца. Герб на нем был неотчетливый, словно выцветшая фотография, но когда Лонгспе прижал это кольцо к моей ладони, оно обожгло меня, как лед, и оставило на коже отпечаток льва.

– Когда ты в следующий раз увидишь Стуртона, – сказал Лонгспе, – зажми в кулак мою печать, и я приду.

Потом он отступил назад и исчез, как если бы собор набрал в легкие побольше воздуха и снова сделал его частью себя. Лунный свет тоже поблек, словно Лонгспе унес его с собой, а мы с Эллой все стояли и смотрели друг на друга. В темноте мы едва что-либо могли различить, но это было все равно. Эллину широкую улыбку я видел несмотря ни на что. И, конечно, она, как всегда, нашла правильные слова.

– Вот видишь! – прошептала она.

Мы устроились на ночлег прямо рядом с саркофагом Уильяма, и, когда я засыпал, мне почудилось, будто я вижу, как Серая Госпожа идет по в центральному проходу церкви. Но, может быть, это был всего лишь сон. Стуртон в эту ночь не показывался. Это все, что мне известно. И я чувствовал себя рядом с каменным гробом в такой безопасности, как если бы снова лежал дома в своей кровати.

Когда нас с Эллой на следующее утро нашел ключник, я впервые за много дней чувствовал себя отлично выспавшимся, а львиная печать на моей ладони доказывала, что Лонгспе был не только сном. Миссис Каннингем с явно разобиженной миной допрашивала меня по поводу моего пятничного исчезновения, и я, запинаясь, сочинил пару трогательных предложений о новом ужасном спутнике жизни моей мамы и о том, как я надеялся, что он исчезнет, если я помолюсь об этом в соборе. (Я знаю, за это, собственно, меня должна была бы настигнуть молния со шпиля церковной башни, но, видимо, небеса питают сострадание к ревнивым сыновьям.) Я дюжину раз извинился перед миссис Каннингем и перед Поппельуэллами, полночи меня разыскивавшими, и торжественно поклялся больше никогда, никогда не вылезать из окна туалета в часы, отведенные на подготовку домашних заданий.

В одиннадцать лет уже знаешь сравнительно точно, что именно взрослые хотят от тебя услышать, и я, сознаюсь, был горд, когда директор школы, выслушав мою небылицу, сочувственно похлопал меня по плечу, а миссис Каннингем и Альма Поппельуэлл заключили в трогательные объятия. Правдивый рассказ со всей определенностью не возымел бы и отдаленно такого действия. Одиннадцатилетка, пытающийся с помощью молитв сжить со свету любовника своей матери, – это нечто в значительной степени менее тревожное, чем явление мертвого рыцаря.

Моим единственным наказанием стало сочинение о важности правил и их соблюдения, а также обязательство безотлучно провести выходные под наблюдением Поппельуэллов.

Услыхав об этом, Элла восторга не проявила. В конце концов, она тоже хотела присутствовать при том, как Лонгспе отправит Стуртона ко всем чертям. Она уже уговорила Цельду позволить нам провести ночь в ее доме в надежде на то, что, может быть, мои преследователи там объявятся. Но мой домашний арест сорвал этот великолепный план.

Эллу домашний арест не постиг. Цельда удовлетворилась объяснением, что, найдя меня в соборе в столь плачевном состоянии, ее внучка целые часы напролет меня утешала и нас по недосмотру заперли в соборе. Да, знаю, Цельда бывает очень доверчивой.

О Лонгспе Элла ей не сказала ни слова.

– Зачем? – возразила она, когда я ее об этом спросил. – Ведь тогда Цельда захочет с ним встретиться, задать ему всякие вопросы о его жизни, о его жене. Она бывает подчас ужасной невежей!

* * *

Ангус и Стью уехали на выходные домой, а я так и просидел всю субботу один в нашей комнате, разглядывая отпечаток на моей ладони и не зная, бояться ли мне наступления вечера или, наоборот, его подгонять.

Около четырех пришла в гости Элла. Она все еще возмущалась по поводу моего домашнего ареста.

– Ну вот, спасибочки! – сказала она, когда мы сидели внизу у ручья на садовой ограде и кормили сухими гренками проплывавших мимо уток. – Значит, все удовольствие достанется тебе одному!

– Удовольствие? – спросил я. – Ничего себе удовольствие! Ведь Лонгспе должен принять на себя удар четырех призраков. Может статься, когда мы увидимся в следующий раз, я буду таким же мертвецом, как и он!

Элла прокомментировала это взглядом, говорящим: «Йон Уайткрофт, ты что меня за дурочку держишь?» Да, согласен. Касательно Уильяма Лонгспе в роли защитника я был настроен весьма оптимистически.

– Мне еще нужно удовлетворительное объяснение, почему я исчез в пятницу после школы, – сказал я, чтобы отклониться от темы, – вся эта чушь с молитвами в соборе отлично подходит для взрослых. Но распространись такое по школе, это на месяцы вперед подорвет мой авторитет.

– Легко, – сказала Элла, вытащив бутерброды, которые ей дала с собой Цельда. (Цельда приделала им глазки из луковиц, чтобы они были похожи на жаб.) – Попросту скажи им правду. Только опусти главу о Лонгспе. Скажи, я показывала тебе за дверью чулан и мы слишком поздно заметили, что нас заперли. Если хочешь, можешь сказать, что мы там целовались. Мальчишки любят подобные вещи.

Я, естественно, покраснел, как колбаса, которую Цельда положила на бутерброды, и пробурчал, что мне как пить дать никто не поверит.

– Еще как поверят, – заверила меня Элла. – Мальчишки такие дураки. За некоторыми исключениями, – добавила она благосклонно.

Стоял непривычно солнечный день, что после проливных дождей было просто здорово, и мы сидели на старой стене, смотрели на ручей, ели Цельдины бутерброды-жабы и молчали. Элла наверняка думала, что я размышляю о Стуртоне и Лонгспе, а я воображал себе физиономию Стью, если бы я стал утверждать, что целовался с Эллой Литтлджон.

В парке, на другом берегу ручья, несколько мальчиков играли в футбол. Мимо проплывали два лебедя, а на одной из скамеек сидел старик и делился своим сливочным мороженым в вафельном стаканчике с довольно упитанным псом. Стоял вполне сносный вечер, и я помню, как я подумал, что Солсбери, может быть, и не самый плохой городишко. Я погладил львиную печать у меня на ладони. Кожа была все еще как замороженная.

– Элла! – окликнул ее я. – Ты ведь тоже дума ешь, что он придет, правда?

Элла слизнула кетчуп с пальцев.

– Конечно, – сказала она.

Конечно.

Я стряхнул со штанины муравья.

– Жена Лонгспе… другая Эла… что тебе о ней известно?

– Довольно много. – Элла подставила лицо к солнцу. – Моя мать от нее без ума. – Она понизила голос. – Эта Эла, представь себе, была первой женщиной-шерифом в Уилтшире! Она присутствовала при подписании Великой хартии![13]