Уйти, чтобы выжить - Сергей Садов

Филипп хмыкнул.

— Ох и достанется тебе за твои проделки когда-нибудь.

— Я не могу нарушать данное женщине слово! — гордо отозвался ловелас. — А я обещал сегодня непременно быть.

— Если ты понадобишься князю, я тебя прикрывать не стану.

— Наш синьор, личность неугомонная, конечно, но после того, что он над собой устроил, князь будет спать до завтрашнего полудня.

Джером ошибся не сильно — Володя спустился вниз, где его дожидалась уже остывшая еда (разбудить его никто так и не решился) в первом часу дня. Не высказав никому никаких замечаний по этому поводу (Джером облегченно вздохнул), он поел, потом подошел к окну и долго стоял у него.

— И давно дождь идет?

— Да с час где-то, господин, — отозвался Джером. — На море вообще жуть что делается. Я тут поспрашивал бывалых людей, говорят, после обеда еще хуже будет.

Володя вздохнул. Тоска.

— Жаль, — буркнул он. — Хотел к Осторну сходить… заодно Аливию повидал бы.

— И не думайте даже, милорд, — испугался, что его потащат из теплого дома под этот ливень Джером.

Мальчик хмыкнул.

— Да мне самому не хочется тащиться в такую погоду куда-либо. Воспоминания «счастливого» детства, когда сегодня не знаешь, где будешь ночевать завтра. Ладно, время у нас пока еще есть и торопиться не будем. Эти твои бывалые люди не говорят, сколько такая погода может продлиться?

— Говорят, милорд. Обещают, что ночью все стихнет.

— Слава богу, не тропический ураган. — Володя направился к себе, но у лестницы обернулся к Филиппу, сидящему у камина и вроде бы как подремывающему. Но едва мальчик посмотрел в его сторону, тот моментально встрепенулся, готовый выполнить любой приказ. — Филипп, скажи, в каком случае ты стал бы сражаться в войне, которая ни тебя, ни твоих близких не затрагивает?

Солдат озадаченно почесал нос.

— По приказу синьора, если эта война касается его и он мне прикажет. Я приносил клятву.

— А если война и синьора не касается, а он предоставляет тебе право самому принять решение?

— Тогда если бы мне что-нибудь пообещали. За деньги.

— А если другая сторона предложит больше?

— Если война меня не касается, приму другое предложение. Но если чье-то уже принял, сражался бы под их знаменами, сколько бы ни предлагала другая сторона.

— Логично, — кивнул Володя. Помолчал. — А вот я так не могу.

— Ну конечно, милорд, — согласился Филипп. — Вы же благородный. Наемничество не для вас.

— Хочешь сказать, благородные не шли в наемники? — удивился Володя.

— Эм… бывало всякое…

— И, наверное, даже часто. Мда уж. Благородство…

Володя отвернулся и поднялся к себе.

В комнату вбежала Генриетта, торопливо огляделась, умоляюще взглянула на Филиппа с Джеромом и тут же залезла в бар, где Володя держал орехи в меду, которые покупал для Аливии. После того, как та уехала к отцу, все это богатство досталось Генриетте. Графиня тут же навела порядок, запретив дочери есть слишком много сладостей, но девочка периодически тайком от матери таскала орешек-другой — знала, что никто не выдаст.

— Генриетта! — Девочка испуганно вздрогнула и зажевала с удвоенным усердием. — Генриетта! Мне долго тебя еще ждать? Немедленно поднимайся!

Под добродушные улыбки девочка выскочила из комнаты, и в этот момент кто-то отчаянно затарабанил в дверь. Филипп едва не свалился со стула, вскочил и торопливо достал меч, Джером отскочил в сторону, из двери высунулось испуганное личико Генриетты.

Стук на миг прекратился, а потом повторился с удвоенной силой, из комнаты спустился удивленный Володя.

— Кого это еще в такую погоду несет? — поинтересовался он.

— Не знаю, милорд, — тут же отозвался Джером.

— Ну так открой и посмотри.

Джером умоляюще взглянул на Филиппа с мечом. Тот досадливо поморщился и пошел открывать дверь сам.

— Что случилось? — лицо у графини, спустившейся со второго этажа, было бледным — она явно боялась, хотя чего именно, Володя сказать бы не смог. Вряд ли разбойников. Возможно, она знала, кто сейчас стучится в дверь…

Додумать эту мысль Володя не успел — в комнату стремительно вошел Филипп, едва не неся на руках молодую женщину в легком платье, никак не подходящем для погоды на улице.

— Милорд, там еще конь во дворе, — доложил Филипп. — Похоже, эта чокнутая на нем прискакала.

Филипп аккуратно положил женщину на кушетку.

— Джером, подогрей вино. — Володя подошел поближе. — Сударыня… — И тут он узнал её. — Розалия?! Вы?!

Женщина оперлась о плечо Филиппа и поднялась, тот попытался удержать её, но Розалия просто отмахнулась.

— Милорд… Аливия… Она… врач говорит, что она проживет максимум два дня… она очень просила привезти вас… чтобы попрощаться…

Графиня чуть охнула, быстро обернулась к Володе, чтобы как-то поддержать его и испугалась… Лицо юноши стало похоже на маску мертвеца, такого выражения никак не может быть у живого человека. Похоже, остальные пришли к такому же выводу и сейчас с ужасом ждали, что будет дальше, наверное, никто не удивился бы, если бы синьор умер прямо на месте. Даже Розалия не осмелилась ничего сказать, в комнате стояла полнейшая тишина, только за окном барабанил дождь. Прошла минута… вторая… Володя медленно повернул голову.

— Джером… — голос совершенно равнодушный и каменно-спокойный… как у могилы, — я велел подогреть вино, где оно?

— Ми… несу.

— Розалия, что с ней?

— Ми… ваша свет…

— Короче. Без обращений переживу.

— Аливия сегодня не спустилась к завтраку. Я встревожилась и послала проведать её Руперта… меня она так и не принимает… Тот поднялся, а потом позвал нас… Аливии плохо было, кололо в боку…

— Справа или слева?

— Что?

— В правом боку её кололо или в левом?

— Я… я не знаю, милорд… Я очень перепугалась и мне…

— Понятно, дальше.

— Осторн отправил за врачом… тогда еще дождь не такой сильный был… врач пришел, осмотрел и… и…

— Ясно. Графиня, у вас есть теплые вещи?

— А… да, есть.

— Одолжите Розалии. Филипп, ты едешь со мной, Джером, на тебе дом, когда я вернусь, не знаю. И где горячее вино?

— Вот, милорд…

— Не мне, Розалии дай выпить.

Абсолютное отсутствие жизни в голосе и намеков на какие-либо эмоции. Даже всегда гордая графиня в этот момент не рискнула вступать в спор и поспешила выполнить все распоряжения, хотя раньше обязательно возмутилась бы, если кто-то осмелился бы помыкать ею.