Золотые земли. Совиная башня - Ульяна Черкасова

– Ту, которую теперь младший княжич с собой таскает? – запутался его собеседник.

– Да, скорее всего, ту же самую. Где ведьмовство, там и блуд.

Шальная улыбка коснулась губ Милоша, и вспомнились ночи на тесной кровати в доме целителя. Худощавый удивился бы, насколько не блудлива оставалась Дара до встречи с Милошем, как забавно она смущалась поначалу.

Вскоре разговор о ведьмах прервала закатная служба, и Милош, постояв для виду с остальными вокруг сола, вернулся к Стжежимиру.

– Ну что? Создатель послал тебе какое-нибудь решение? – насмешливо спросил учитель.

– Можно сказать и так. Я попробую устроиться на службу к ратиславскому князю. Дара… не морщись, учитель, ты и так похож на сморчок, Дара говорила, что при княжеском дворе раньше жил чародей, только это скрывалось от всех. Надеюсь, мне тоже найдётся место.

Стжежимир не смотрел на Милоша, да и глаза его трудно было разглядеть под сведёнными вместе бровями.

– Вали, – буркнул он недовольно, и стало ясно, что учитель обиделся.

Милош подсел ближе, хотел обнять вредного старика, но передумал.

– Мне пора идти своим путём, – сказал он. – Разве не ты хотел возродить Совиную башню?

– Её разрушают, – вдруг сказал Стжежимир. – Совсем, до конца. Говорят, вчера начали ломать то, что осталось после пожара.

– Видишь, нам не осталось здесь места, и другим чародеям тоже.

– Что тебе с того?

Милош мог бы рассказать о глупых мечтах мальчишки, который желал отомстить убийцам своей семьи, восстановить Совиную башню и собрать вокруг себя могущественных чародеев, но побоялся быть обсмеянным. Старик был прав, вдвоём они немногое могли изменить.

– Быть может, в Ратиславии будет иначе?

Учитель посмотрел на него, как на юродивого.

– Совсем сдурел, – заключил он. – Во-первых, там война, и скоро князей сметут степняки. Во-вторых, как вообще можно связаться с ратиславцами? Тебе Дары не хватило?

– Посмотрим, – помотал головой Милош. – Давай уже спать. Подвинешься?

– Вот мне, старому человеку, ещё с тобой ютиться на драном тюфяке, – проворчал, засыпая, Стжежимир. – Милош, слышишь?

– М-м-м?

– Береги себя. Я тебя не для того тащил все эти годы, чтобы ты помер в какой-нибудь ратиславской дыре.

– Постараюсь, – пообещал Милош.

– Вставай!

Дверь распахнулась резко и грохнулась о стену. В комнату влетел Гжегож, следом за ним Длугош. Первый был взволнован и зол, второй сонлив и измотан.

Разъярённый Гжегож кинулся к Ежи. Тот и пискнуть не успел, как его схватили, как кутёнка, за ворот рубахи и стащили с тюфяка.

– Что ты рассказал Венцеславе? – прорычал Гжегож.

Сон как рукой сняло. Злое лицо, точно оскалившаяся собачья пасть, было совсем рядом, Гжегож разве что челюстью не клацал.

В горле встал ком. Ежи не мог найти подходящих слов, только подумал, что его теперь казнят, успел пожалеть, что погубил самого себя ради красивой девушки. Дурак.

– Говори, выродок, что ты рассказал ей?!

– Всё, всё рассказал, – жалобно воскликнул Ежи, и когда Гжегож кинул его со злостью на пол, одумался и добавил: – Всё, как ты мне велел, так и рассказал. Что я теперь на кухне и от всех скрываю, что раньше у Стжежимира служил.

От стыда горели щёки. Ежи сидел на полу, не смея поднять головы. На глаза навернулись слёзы.

Глава Тихой стражи стоял рядом, видно было, как он сжимал и разжимал кулаки.

– Только это, значит, – процедил он. – С чего бы тогда белая курица почувствовала, что задницу припекает? – плюнул с отвращением Гжегож.

– Объясни хоть, что случилось, – широко зевнул Длугош, провёл рукой по немытым волосам.

Глава Тихой стражи прошёл к своему столу, уселся на стул, вытянув ноги.

– Венцеслава сдала всех принцу: Часлава Лисицу, Стжежимира, его ученика и собственного мужа. Последнего, правда, попыталась оправдать, якобы Стжежимир опоил её и Идульфа какой-то дрянью и подчинил своей воле, но Идульфу всё равно конец. Ландмейстер Охотников не может стать игрушкой чародеев и не поплатиться за это.

Обида и боль накрыли с головой. Венцеслава предала всех, кого называла друзьями. Удивительно, что Ежи она тоже не обвинила в колдовстве. Видимо, слишком он мелкая сошка.

– А Часлава за что? – спросил Длугош и сел рядом с Ежи, видимо, не в силах стоять на ногах. От него несло перегаром.

– У него после пожара видели твоего товарища Милоша, Ежи. Доказать тогда ничего не смогли, но быстро разлетелись слухи, что Часлав и князь Болеслав Лисица помогают чародеям. А теперь Венцеслава нашла бумаги мужа, в которых говорится, что Милош и Часлав вместе держали незаконно курильню, куда водили не только чародеев, но и принца Карла, не иначе как чтобы околдовать. Курильня – то ещё местечко, кто знает, какие травы там были. Ладно, что дурь всякая, так можно незаметно и ведьмовской травой окурить комнату, зачаровать разум. После такого Часлава и, скорее всего, его отца отправят на плаху или на каторгу на Холодную гору. Хитро, правда?

– Чего же хитрого? – подал голос Ежи.

Он знал, что Часлав был дружен с Милошем, но княжич ничего не знал о колдовской силе Милоша. Чтобы сын советника помогал укрыться чародею? Вот уж сомнительно.

– Чем меньше членов Совета, тем больше влияния у Рогволода, а Венцеславу принц Карл теперь почти что на руках носит, ведь она открыла ему глаза на предателей.

– Но раз она жена одного из этих предателей…

– Околдованного, – напомнил Гжегож. – Попробуй докажи, что это не так. Болеслав Лисица с сыном в темнице, а Венцеславе разве что памятник на берегах Благословенных островов не поставили. – Мужчина отчего-то ужасно развеселился.

Длугош почесал сальную макушку и заключил:

– Значит, лойтурцев со двора теперь прогонят.

– Не так скоро, – возразил Гжегож. – Но Рогволод запоёт иначе, чтобы выставить свою дочурку в лучшем свете, он уже хочет потребовать развода Венцеславы и Идульфа.

– Что будем делать?

– Посмотрим, как лойтурцы строят свою крепость. Раз Карлу недостаточно доказательств заговора, мы их найдём.

Милош придерживал Стжежимира, чтобы тот не упал на заледеневшей дороге от Рыбацких ворот к пристани. После пожара предместья были перенаселены: все, кто жил раньше внутри городских стен, перебрались ближе к реке. Ежедневно из столицы отплывало несколько кораблей, и каждый был набит людьми, как бочка сельдью.