Маскарад Мормо - Мария Понизовская

пройдёт бесследно. Однако когда Лада втолкнула её в отцовский кабинет, там не обнаружилось посторонних. Там вообще не было никого, кроме отца.

– Во славу предкам, – медленно приветствовал их Артемий, не отрывая глаз от книги, что лежала перед ним на столе.

– Да хранит нас их сила, – выдохнула Лада.

Елена же осталась безмолвна. И то ли это, то ли затянувшееся молчание вообще, в конце концов, заставило отца поднять на вошедших взгляд. Краем глаза Солнцева увидела, как сестра отступает назад.

– Нет, – коротко велел той отец. – Останься.

Это его решение оказалось неожиданным. Но Солнцева не собиралась ни о чём спрашивать.

– Итак. – Артемий откинулся на спинку кресла, окидывая её бесстрастным взглядом.

И в этот момент он так сильно напоминал Диля, что у Елены скрутило живот.

Отец едва заметно поморщился, когда глаза остановились на её чёлке. Он был в ярости, когда она самовольно отрезала волосы – девицам пристало носить длинные косы. Чёлка его тоже всегда раздражала. И Елена решила, что подстрижётся ещё короче, как только выйдет отсюда. Если, конечно, вообще выйдет.

На стене за головой отца стрекотали часы. Портьеры на окнах были плотно задёрнуты. Отец одним движением небрежно захлопнул книгу, демонстрируя дочерям обложку. «Евгений Онегин» значилось там. Лада шумно втянула воздух: этот шрифт не имел ничего общего с тяжёлыми, угловатыми буквами Крипты. И иллюстрация тоже – слишком странная, слишком цветная и гладкая.

У Солнцевой лишь дёрнулась губа. Это был самый первый из её «незарегистрированных нежелательных артефактов». Подарок Котова в честь их «дружбы».

– Не подскажешь мне, – вкрадчиво начал отец, – почему я обнаружил эту мерзость в собственном доме, Елена?

Она оторвалась от книги и посмотрела ему в лицо. Слишком спокойное, слишком бледное. И лишь ноздри подрагивали, подсказывая, что час расплаты всё ближе.

Но она не боялась.

– Ч-ч-что же ты делал в женской ку-у-упели, отец? – вместо ответа полюбопытствовала Елена.

Лада ахнула. Но Солнцева на неё даже не взглянула. Она скучающе смотрела в отцовские глаза. И не видела там ничего, кроме ледяной ярости.

Он медленно поднялся из-за стола. Она же осталась неподвижна. Так странно. Раньше Солнцева попятилась бы. Почувствовала бы, как слёзы ужаса обжигают глаза. Ощутила бы дрожь и как холодеют руки. У неё спёрло бы дыхание и пересохло во рту.

Раньше.

Его рука вдруг взметнулась в воздух. И Солнцевой пришлось приложить все усилия, чтобы инстинктивно не отшатнуться. Но она не собиралась оказывать отцу подобную милость. Он так привык к её покорности. К раболепию. И пора было показать, что Елена давно переросла этот этап. Мать не смогла, Лада – тоже. Но Елена – да.

Она не отлетела к стене, тело не прошила нестерпимая боль. Артемий лишь заставил подняться в воздух с десяток книг, покоящихся прежде на его дубовой столешнице.

Нежелательные незарегистрированные артефакты.

– Твоя сестра, – медленно сказал он. – Пришла сегодня ко мне поутру. Принесла такую приятную весть…

Елена похолодела, хотя и не поняла, о чём тот говорит. Но то, как он говорил… Она быстро скосила на Ладу глаза. Та была белее дилевских мелков.

– И мы думали, ничто на свете не сможет омрачить этот чудный день, – тем временем продолжил отец, медленно надвигаясь на младшую дочь. – Они ждали тебя. Многие часы. Но Дара вернулась одна. И твоей сестре, и твоей матери пришлось отправиться в купель без тебя. Кощунство. Но что им было делать? Древний обряд, как того требуют от нас предки, окончить, к сожалению, не удалось. Знаешь почему, Елена?

Она сглотнула, внезапно ощутив ужасную вину, которую совсем не была готова испытывать. Не хотела. Она думала, что больше не была на это способна. И ошибалась.

– Твоя бедная перепуганная мать, твоя несчастная рыдающая понёсшая сестра… – его голос опустился до шипения.

У неё побежали мурашки по шее. Солнцева прикрыла глаза, чувствуя, как ком встаёт поперёк горла. «Понёсшая», – эхом стучало в голове. – «Понёсшая». Беременная.

– …пришли ко мне, обнаружив эту, – он скривился, делая паузу и окидывая брезгливым взглядом висящие в воздухе книги, – скверну. В нашем доме. В таком значимом его месте.

«Он не сдаст меня ратоборцам, – промелькнула в голове флегматичная мысль. – Он просто убьёт меня».

Часы тикали и тикали. И Солнцева против воли то и дело смотрела на них, на дёрганую секундную стрелку.

– Почему, Елена? – нарочито мягко спросил отец. – Неужели ты настолько безмозглая, дорогая?

Она думала, что не будет бояться. После всего пережитого в Крипте и на Поверхности. После смерти младшего брата и всего того фарса, в который превратилась собственная жизнь, она была уверена, что отец больше не сможет её напугать.

– Неужели ты думала, я буду вечно терпеть, как ты якшаешься с котовским отродьем? – вкрадчиво продолжал он.

И от этого его тона её сковал ужас.

– Неужели ты думала, будто я ничего не узнаю? Вы, вероятно, считали себя очень умными, правда?

Елена, оцепенев, наблюдала, как Артемий неспешно приближается к ней. Скрип половиц под его твёрдой поступью эхом отдавался прямо у неё в голове. Она чувствовала Ладу, стоящую чуть позади. Почти ощущала кожей исходящий от неё ужас.

Ей хотелось, чтобы сестра ушла. Чтобы не видела того, что произойдёт дальше. Чем бы это ни было.

– Я был терпелив. – Он остановился прямо напротив неё, так близко, что она чувствовала горьковато-сладкий запах его дыхания.

«Он пил», – обречённо поняла Солнцева.

Запретные книги чуть покачивались, всё ещё подвешенные в воздухе, у него за спиной. Как занавески на сквозняке. Здесь не было никакого сквозняка. Казалось, здесь почти не было воздуха вообще. Было трудно дышать.

– Я давал тебе время смириться с утратой, – прошипел он. – Давал тебе время понять, кто этот мальчишка такой. Но ты оказалась слишком беспросветно тупа, чтобы осознать, что такое хорошо, что такое плохо. Тебе всегда нужно было всё объяснять, верно?

Елена потупилась, не в силах больше выдерживать взгляд пронзительных голубых глаз.

– Я давал тебе время, чтобы сжиться с той ролью, которую ты так хорошо научилась играть. – Его тон изменился. Стал холодным, снова почти бесстрастным. – Но ты не хочешь, правда? Маленькая неблагодарная дрянь.

Шёку обожгло хлёстким ударом, а он не пошевелил и пальцем. Голова дёрнулась в сторону, Елена пошатнулась. Ощутила железный привкус во рту. Машинально облизнула ранку на внутренней стороне щеки. И в тот самый миг, когда вкус собственной крови коснулся кончика языка, весь страх испарился. Исчез.

Елена медленно подняла глаза на отца, незаметно нащупывая иголку, вдетую в рукав сорочки.

– К-как бла-благородно с твоей стороны, отец, – едва слышно сказала она. – Я так признательна.

Новый удар мог