Даша и Медведь - Анна Владимирова

…Медведь придавил лапой, чтобы не ерзала, и довольно заурчал, устраиваясь со мной в охапке сухих веток и иголок. Они пахли так вкусно и насыщенно, что рот наполнился слюной, а в груди задрожало ответное благодарное ворчание. Я спрятала нос в его шерсть и порывисто вздохнула. Нашелся… медведь… Боже, как же хорошо, наконец! Я бы пролежала так вечность с ним, вдыхая запах, слыша стук его большого сердца и чувствуя что-то переполняющее до самых ушей — спокойствие, завершенность, смысл… Или его полное отсутствие. Какая разница, если медведь здесь?

Я все же позволила себе поерзать в его лапах, попинать в живот, куснуть его за ухо… и наткнуться на полный понимания и много чего еще взгляд. Терпел. И даже был доволен. Но больше не стала испытывать терпение. Уткнулась в грудь носом, свернувшись калачиком, и прикрыла глаза…

Теперь все будет хорошо.

Я открыла глаза и прикрыла снова, испугавшись, что слишком хороший бред может растаять, а моя способность себя лечить не оставит надежды вернуться в любимые объятья.

Только никуда они не исчезли. Я даже позволила себе поднять руку и пройтись пальцами по его предплечью.

— Доброе утро, — хрипло выдохнул Глеб мне в шею.

Я вцепилась пальцами в его руки, задерживая дыхание. Лица не видела, потому что лежала спиной на его груди… в каком-то незнакомом месте. Огромная спальня в восточном стиле, больше похожа на королевскую, под стать размерами кровать. Моря больше видно не было, но я не скоро захочу его увидеть снова — слишком много боли и грусти теперь с ним связано. Вместо него за занавесками проступали очертания вида с головокружительной высоты на Абу-Даби.

Я попыталась пошевелиться и застонала — спина болела дико, но мятно-хвойный запах и стянутость от пластырей гарантировали быструю поправку. Я, наконец, набралась смелости и с кряхтением развернулась в его руках.

— Привет, — заглянула в глаза.

— Привет, — хрипло прозвучал его голос.

Он осторожно притянул к себе, запуская пальцы в волосы. Мы коснулись лбами, и я зажмурилась, чтобы позорно не зареветь.

— Глеб… — И не хотелось, вроде бы, ничего знать — как он тут оказался, надолго? Навсегда? — А где Азиз?

— Я его убил, — спокойно сообщил он. Снова. Как когда-то сказал и про отца.

— Убил? Но как же? Он же…

— Моей заслуги в этом мало. Оказалось, безглазые джинны не могут особо ничего, даже бегают плохо, — грустно усмехнулся он, а я все же разревелась и полноправно уже вцепилась в него. — Ты умница, Даша. Я был неправ на твой счет…

— Я такая трусиха, Глеб!

— Не трусиха ни разу.

— Так мы свободны?

— Конечно, свободны, — гладил он меня по волосам. — Поправишься, и поедем домой. У меня же еще две недели осталось из выделенного тобой месяца, надо нагонять упущенное.

Я смеялась сквозь слезы, шмыгая носом и пытаясь поверить, что все и правда закончилось. Мне казалось, что я здесь год, а не две недели. Мы полежали немного в тишине, пока она заполняла нас робким счастьем. Уверена, Глеб чувствовал то же самое — видела по напряженному взгляду.

— А я ходила росомахой к твоему дому каждую ночь, представляешь? У меня даже почти получалось там находиться будто по-настоящему…

— Я видел, — прошептал мне в макушку.

— Правда?

— Угу.

— А я тебя не видела. Хотя так хотела.

— Тебе было плохо этой ночью, поэтому в бреду ты и не запомнила ничего. Побежала по привычке. К счастью, — и он осторожно сжал меня.

— Азиз хоть успел попросить прощения? — Не верилось, что этого ублюдка больше нет. Внутри все еще сидел страх, что он заявится, как приходил каждое утро.

— Я не стал слушать.

— Какой ты у меня…

— Какой?

— Бояться тебя надо всем, — веселилась я. Боялась перестать болтать с ним.

— К сожалению, не такой, которого бы эти боялись. Но вместе мы, как выяснилось, совсем ничего. Ты бьешь, я — добиваю.

Я рассмеялась, но потом нахмурилась, приподнимаясь на руках и осматриваясь:

— Я видела медведя, — прищурилась. — Мне, правда, показалось это бредом. И в ночь, когда меня увезли…

— Даша, это был не бред. Тот медведь — это я.

Я не думала об этом все это время — были проблемы поважнее. Да будь Глеб самим чертом, плевать — я бы хотела к нему. Только теперь все наше знакомство складывалось в интересную картинку.

— То есть это ты разобрал мою машину и меня едва не сожрал в ней? — покачала я головой, округляя глаза.

— Не сожрать я тебя хотел, — стиснул он пальцы на моих бедрах. — А то, что хотел, сделал сразу же…

— Какой же ты… — ошалело шептала, чувствуя, что снова накрывает от новой порции правды. Все же с ним это чувство противоречия, когда хочется бежать и к нему, и от него, никогда не исчезнет.

— Какой? — скалился он.

— Медведь! Ты! Боже! Я так тебя боялась!

— Боялась? — потянул меня к себе, но когда наши губы влетели друг в друга, все это снова потеряло значение. Я перекинула ногу через его бедра, прижимаясь сильнее и рыча, коготки скользнули по его шее, вызывая ответный рык мужчины. Но в следующую секунду он сжал ладонь на моем затылке: — Нельзя. Тебе нужно восстанавливаться…

Мы оба тяжело дышали, пытаясь унять рванувшее в вены желание. Теперь, когда все позади, голоду хотелось дать выход и напряжению — тоже. Но мой Медведь был непреклонен — пришлось перекочевать в его руки и проехать в них в ванную.

— Горевич с Константином заканчивают дела, поэтому ждем — без них нас из страны не выпустят, — ворчал он, осторожно обмывая мне плечи так, чтобы не попало на спину. И такая осторожная забота в его исполнении сворачивалась в душе нежностью, от которой было даже трудно дышать. Глеб рассказывал мне, что происходило там, в Питере, после того как он вышел из больницы. А я видела, как больно ему смотреть на зверства Азиза, как намеренно не говорит об этом, но чувствует себя виноватым. Такому, как Глеб, тяжело пережить то, что случилось. — Даша, почему молчишь?..

— Думаю о тебе.

— И что думаешь?

— Думаю, что хочу за тебя замуж.

Он наверняка и глазом не моргнул — я не видела. Только рука его на плече едва заметно дрогнула — не ожидал.

— Делаешь мне предложение?

Но, кажется, «рулила» сейчас росомаха, а за эту неделю я прониклась к ее инициативе, хоть и заводила она нас порой на опасную дорожку. Мне нравилась ее бескомпромиссность. Если свободу — то только настоящую, если Медведя — то всего «с кожурой и косточками».

— Делаю.

— Не буду ломаться, — усмехнулся он и накинул полотенце мне на плечи. Потом обошел и присел у ванны на корточки, на краю которой я сидела. — Я согласен.