Посторонний. Миф о Сизифе. Калигула. Записные книжки 1935-1942 - Альбер Камю

в бесконечность, словно на их пути не было препятствий, положивших бы предел их распространению. Он слышал, как море накатывало на гальку, как за окнами шумела ночь, как лаяли на дальних фермах собаки. Ему стало жарко, Патрис отбросил одеяла – затем холодно, он снова накрылся. В этом балансировании на грани между двумя страданиями, в дреме и беспокойстве, не дававшем уснуть, Мерсо вдруг понял, что болен. Страх охватил его при мысли, что он может умереть в этом бессознательном состоянии и не имея возможности посмотреть вперед. Деревенские часы пробили, но он не смог разобрать, сколько раз. Мерсо не желал умирать от болезни. По крайней мере, от болезни, которая была тем, чем она часто является: постепенным умиранием, переходом к смерти. Он неосознанно желал встречи со смертью, но в состоянии владения всеми своими силами. А не встречи смерти с тем, что было почти ее аналогом. Патрис встал, подтащил с трудом кресло к окну и сел, укрывшись одеялами. Сквозь легкие занавески в тех местах, где складки не делали их плотнее, были видны звезды. Он глубоко вдохнул и схватился за подлокотники кресла, чтобы унять дрожь в руках. Важно было не потерять сознание. «Я должен», – думал Мерсо. Мелькнуло в голове, что на кухне не выключен газ. «Я должен», – повторял он. Ясность сознания тоже требовала долготерпения. Всего можно добиться. Он стукнул кулаком по подлокотнику кресла. Сильным, слабым или волевым не рождаются. Сильным физически или морально становятся. Судьба не в самом человеке, а вокруг него. Тут только он заметил, что плачет. Странная слабость, нечто вроде трусости, порожденной болезнью, возвращала его в детство и к слезам. У него застыли руки, сердце наполнилось огромным отвращением. Мерсо думал о своих ногтях, под ключицей он нащупал лимфатические узлы, показавшиеся ему огромными. А за окном была вся эта красота, изливавшаяся на мир. Патрис не желал расставаться со своей жадностью к жизни. Думал о тех вечерах в Алжире, когда к зеленому небу поднимается гул людей, покидающих фабрики под вой сирены. Из вкуса полыни, диких цветов, выросших среди развалин, вокруг домишек, окруженных кипарисами в Сахеле, ткался образ жизни, в котором красота или счастье заимствовали свое лицо у отчаяния и в котором Мерсо находил нечто вроде мимолетной вечности. Этого он покидать не желал, как и того, что мир будет продолжать существовать без него. До краев преисполненный бунта и жалости, Патрис вдруг увидел лицо Загрея, обращенное к окну. Долго кашлял. Тяжело дышал. Ему было тесно в пижаме. Ему было холодно. Ему было жарко. Его душила не находившая выхода ярость, кровь тяжело стучала в виски, с пустым взглядом, сжав кулаки, он ждал нового приступа, который погрузил бы его снова в лихорадочное забытье. Лихорадка вернулась, ввергла его во влажный и замкнутый мир, в котором глаза его закрылись и погасили бунт зверя, жадно охраняющего свою жажду и голод. Но перед тем как уснуть, Мерсо успел увидеть, как ночь слегка побледнела за занавесками, и услышать, как проснулся мир и раздался яростный зов нежности и надежды, который растапливал его ужас перед смертью, но в то же время заверял, что смысл смерти он обретет в том, что являлось прежде всем смыслом его жизни.

Когда Патрис проснулся, день был уже в разгаре, целый сонм птиц и насекомых распевал на жаре. Он вспомнил, что в этот день должна приехать Люсьена. Сам он был разбит и снова забрался в постель. Во рту господствовал привкус лихорадки, резь в глазах делала окружающее более суровым. Мерсо передал Бернару просьбу прийти. Тот пришел, все такой же молчаливый и деловой, выслушал его, снял очки, чтобы протереть их, и проговорил: «Плохо дело». Сделал два укола. Через секунду Патрис, вообще-то выносливый, потерял сознание. Когда он пришел в себя, то увидел, что Бернар держит его одной рукой за запястье, а в другой у него часы, за движением секундной стрелки которых он наблюдает.

– Видите, – сказал Бернар, – обморок длился пятнадцать минут. Сердце ослабло. Вы можете не выйти из очередного обморока.

Мерсо закрыл глаза. Он был изнурен, губы его побелели, стали сухими, дышал он со свистом.

– Бернар, – позвал он.

– Слушаю вас.

– Я не хочу помереть, не приходя в сознание. Мне нужно оставаться в сознании, понимаете?

– Да, – сказал доктор и дал ему несколько ампул. – Если почувствуете слабость, разбейте и проглотите. Это адреналин.

Выходя из дому, Бернар столкнулся с Люсьеной.

– Вы все так же очаровательны.

– А что, разве Патрис болен?

– Да.

– Это серьезно?

– Нет, он в порядке, – ответил доктор и добавил: – Вот что, один совет, оставляйте его побольше одного, по мере возможности.

– А, так значит, это не страшно, – успокоилась Люсьена.

Весь день Мерсо задыхался. Дважды ощущал назойливый холод, который засасывал его в воронку нового обморока, дважды адреналин вытаскивал его из засасывающей трясины. И весь день он не отводил своих темных глаз от великолепия за окном. К четырем часам на горизонте возникла красная точка и, мало-помалу вырастая, превратилась в большую красную лодку, сверкающую на солнце от брызг и рыбной чешуи. Перес стоял на дне лодки и греб. Быстро наступила ночь. Мерсо закрыл глаза и впервые со вчерашнего дня улыбнулся. Он не разжимал зубов. Люсьена была в другой комнате, но, забеспокоившись, поспешила к нему и бросилась обнимать мужа.

– Садись, – сказал Патрис, – можешь остаться.

– Не разговаривай, это тебя утомляет, – ответила она.

Пришел Бернар, сделал уколы и ушел. Большие красные облака медленно плыли по небу.

– Когда я был ребенком, – с усилием начал Мерсо, утопая в подушках и устремив взгляд на небо, – моя мать говорила, что это души мертвых, возносящиеся в рай. Я был заворожен тем, что и у меня душа красного цвета. Теперь я знаю, что это явление чаще всего обещает ветер. Но и это чудесно.

Наступила ночь. Видения шли одно за другим. Большие фантастические звери покачивали головами среди пустынных пейзажей. Мерсо оттеснил их в глубь беспамятства. Оставил только лицо Загрея. Теперь они стали кровными братьями, породнились. Тот, кто убил, теперь сам умирал. И как тогда, стоя перед убитым им человеком и глядя на его рану, он обратил взгляд на свою жизнь, и это был взгляд мужчины. Жизнь продлилась до этих пор. Теперь можно было и обсудить ее. От того большого порыва, сносящего все на своем пути, владевшего им вначале, от невыразимой и созидательной поэзии жизни ничего не осталось, одна лишь прямолинейная истина, которая является противоположностью поэзии. Из всех тех людей, которых он носил