Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

историю о сближении времен и об иллюзии такого сближения. Есть мечта, к которой можно и нужно прикоснуться (финальная фраза пьесы: «Мы все вместе могли бы жить в этом доме») и к которой подойти вплотную совершенно невозможно. Дом как распаковали, так и запаковали — портал в прошлое закрылся[26]. Петушок еще может, забравшись под полиэтилен, сыграть несколько аккордов, но реальность мощнее интеллигентских иллюзий.

Любопытную параллель к «Серсо» составляет уже порядком забытый, но очень сильный текст Владимира Арро «Смотрите, кто пришел!» (1981), также поднимающий тему усадьбы как духовного наследия и как формы собственности. Смертельный бой между несчастными остатками традиционной интеллигенции и «грядущим хамом», парикмахером Геной «Кингом» Королёвым, покупателем усадьбы, был крупным социальным высказыванием той поры. После того как Вампилов вывел в «Утиной охоте» официанта Диму как «духовного наставника» циника Зилова, а также пытался написать водевиль о парикмахере-драматурге, в советскую пьесу пришла тема «поднимающейся», бунтующей обслуги и тема комфорта, нового мещанства. Сюда же можно приплюсовать уточняющую эту диспозицию пьесу Эдварда Радзинского «Спортивные игры 1981 года». Написанная в ритме аэробики и бега трусцой, темпа Олимпиады-80 («Темп — наш современный чародей» — пела София Ротару), она повествует о новом человеческом типе — человеке из чиновнической среды или сферы обслуживания, где поселился дух комфорта, престижа, пользы, яркости и незамысловатости. Здесь уже появляются топонимы «Кутузовский» и «Барвиха» как символы комфорта; ценится закрытый доступ, доступ «не для всех», к «загранке», «Березке», «дорогим шмоткам»; формируется мода на церкви и иконы как на экспортные товары. Здесь обнаруживаются свой сленг («ощуч», «хаус») и свой корпус анекдотов. Стиль жизни заимствуется у спорта: стремление к здоровому образу жизни предполагает легкость, яркость, себялюбие и безразличие к другому, к проблемам вообще. Легкое отношение к жизни, «ровное дыхание» ко всему, навык «не заморачиваться». Все это — тот контекст, который формирует историю о парикмахере Кинге.

Нельзя назвать Арро драматургом одной пьесы, но в историю театра, безусловно, попадет именно «Смотрите, кто пришел!». Тексты Арро для театра, как правило, имеют отчетливо консервативный характер — они про необходимость сохранения традиции: городского сада в пьесе «Сад» (1979) или старинного дома в пьесе «Пять романсов в старом доме» (1981). Его пьеса «Колея» (1985) — это своеобразный драматургический парафраз рассказа Паустовского «Телеграмма», про женщину-литератора, променявшую своих детей на карьеру. Казалось бы, расклад сил в битве творческой интеллигенции с хамством хозяев-парвеню для Арро должен быть с уклоном в апологию интеллигенции. Но — неожиданно — битва оказывается амбивалентной, равноправной; в ней голос врага, антигероя звучит очень отчетливо, аргументированно. Он кажется Владимиру Арро тоже важным, сущностным, к которому надо прислушаться. И здесь сила этого незаурядного текста.

Вроде бы все просто: есть писательская дача, и для ее нынешних обитателей, родственников умершего писателя Табунова, она — символ родового гнезда, интеллигентских привилегий; какой-никакой, но мемориал. Для парикмахера Кинга дача — только форма собственности, символ повышения социального статуса, но и, как оказывается, компенсация за прошлые унижения, своеобразное рейдерство территории, которая ранее принадлежала высоколобым людям искусства, переставшим быть элитой.

Разговор — о смене элит. Советское общество всегда презирало комфорт, считая его частью буржуазного мещанства. Брежневский застой (он же — стабильность) заставляет комфорт полюбить. Поскольку классовая борьба с наступлением социализма вовсе не окончилась, к неудовольствию большевиков, а приобрела новые формы: бюрократия, сановники, руководители предприятий, а также обслуживающая их интересы научная и культурная элита стали новым высшим классом с привилегиями и более широким доступом к благам. И если в первые годы советской власти эта потребность в комфорте либо презиралась, либо скрывалась, то к концу 1970-х годов она стала явственной и наглядной. А так как в обстоятельствах тотального дефицита доступ к комфорту был также формой привилегии (а не зависел, как теперь, от величины достатка), обслуживающий персонал быстро становится новой элитой. Работник торговли и автосервиса, парикмахер, банщик, бармен, директор гостиницы или бассейна, маникюрша, массажист — дефицитные профессии. Имевшие частную практику представители этих профессий в обстоятельствах «развитого социализма» могли себе позволить быть коммерсантами, капиталистами. В пьесе Арро этот процесс лихо описан: Кинг — элитный дамский парикмахер, имеющий международное признание, выезжающий за границу: «ко мне запись», «все хотят стричься у Кинга», высокий гонорар назначен «в недрах общества». Брат писателя Табунова пытается возразить: три сеанса у Кинга — это размер его пенсии, а с коммерсантами советская власть еще в 1917 году покончила. Но сделать уже ничего нельзя: престиж профессии парикмахера выше престижа гуманитария. «Розовские мальчики» — а теперь это обитатели дачи, музыканты, поэты, сражавшиеся с мещанством, — не только обнищали, но и капитулируют перед вставшим на ноги работником сервиса. Чтобы выжить, нужно было с такими работниками «дружить», иметь «связи», завоевать их расположение, иметь персональный доступ к благам, что автоматически делало обслуживающий персонал вхожим в высший свет. Розовская ситуация с Нюркой-хлеборезкой (хотя Кинг в отличие от нее зарабатывает честным трудом) легитимировалась, стала нормой. Общество стало зависеть от производителей комфорта, высокого стиля жизни — причем не финансово, а институционально.

На эту тему в пьесе звучит забавный диалог, несколько напоминающий конфликт либералов и патриотов из нынешнего времени:

Кинг. Я патриот. России тоже нужны хорошо подстриженные граждане.

Табунов. России, как всегда, нужны порядочные люди. …На фронте мы не заботились о прическах. Однако спасли мир от чумы. Кстати, Европа нам тоже присвоила титул. Воинов-освободителей.

Война и тогда, и сейчас предъявляется как последний аргумент в споре. Впрочем, Кинг, апостол комфорта, доказывающий, что умение устраиваться — норма для современного человека, моментально парирует: человек склонен стремиться к комфорту, таким же точно образом и ветеранство 1980-х стало формой привилегий и социальной льготой.

Арро показывает, что в советском обществе появились зачатки классовой войны, где обедневшее и инертное «дворянство» сражается за остатки былой роскоши, а разбогатевшие предприимчивые «плебеи» пытаются отвоевать оставляемые классовым врагом территории. И ситуация «Вишневого сада» становится снова актуальной — с неизбежным конфликтом между Раневской и Лопахиным, для которого купить имение, где мучили его предков, значит социально реабилитироваться, сравняться в статусе. И как для Лопахина важно породниться с дворянством, так для Кинга важно любыми средствами стать частью семьи презираемых им Табуновых.

Любопытно, что пьеса Арро написана классическим, буквально показательным образом, что на фоне разворачивающихся в культуре процессов уже выглядело архаично. Прямой, открытый классический конфликт двух систем, двух мировоззрений, двух классов, причем конфликт персонифицированный. Люди спорят, выясняют свои позиции до того момента, пока этот спор не разрушает обе равноправные стороны. И те и другие имеют