Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

о том, что некогда Бертольт Брехт также провозгласил миру о необходимости дидактических, поучительных пьес — возвращение к эпохе Просвещения.

В «Танце „Дели“» Вырыпаев учится по-новому строить диалог, упражняется в бесконечной вариативности человеческого общения. Это позволяет сделать форма: семь одноактных пьес, каждая из которых кончается закрытием занавеса. Композиция пьесы напоминает развитие музыкальной темы: с каждой новой пьесой сюжет, в котором остаются элементы старого, меняет ряд характеристик, меняются варианты развития событий. Элементы старого сюжета накладываются на изменения, формируя своеобразную кухню, лабораторию драматурга, в фантазии которого разрабатываются сюжетные линии; одни персонажи перенимают у других реплики, одни события заменяются другими, меняется характер разговора при минимальных подвижках сюжетной линии, возникают дежавю и тавтологические повторы. И вместе с тем это определенное понимание жизни человека, где от минимальных деталей и от отношения человека к событиям и другим людям зависит буквально все. Замени одно слово другим, поставь многоточие вместо точки — и трагедия превращается в комедию. Это своеобразный и очень дельный человековедческий урок от Ивана Вырыпаева. Собственно, жизнь наша — это то, что мы с нею сделаем, какой жанр для нее сами изобретем. Одни и те же события через изменение жанра можно трактовать по-разному.

Конечно, прежде всего «Танец „Дели“» — об искусстве. Вырыпаев пытается начертить точную границу приемлемого и неприемлемого для себя, это эстетический трактат или манифест в форме драмы. Именно поэтому возникает тут явственная пародия на массовую и немассовую культуру. Место действия — приватная комната для посетителей в больнице, а форма в виде семи пьес — мини-сериал. Что с неизбежностью напоминает нам о бесконечных «мыльных операх» о больнице и о том, что сознание современного человека во многом сформировано сериальным мышлением.

В спектакле Дмитрия Волкострелова в Санкт-Петербургском ТЮЗе по этой пьесе перед артистами была поставлена задача не копировать стереотипную актерскую мимику. Разговоры о смерти и раке, о мытарствах человеческой души произносились с нейтральной улыбкой, словно не затрагивая эмоциональный аппарат артиста. Это было очень точно по отношению к замыслу Вырыпаева. «Танец „Дели“», безусловно, пародирует современное искусство, культивирующее страх смерти, тему рака, Освенцима, других мерзостей бытия. Суть претензий Вырыпаева к современному искусству, к социальности и документальности — в том, что увлекаясь этими явлениями, художник лицемерит, лжет самому себе:

Меня возмущает не твой танец, а содержание твоего танца. Ты поешь славу трагедии, грязи и горю. Ты горе называешь счастьем, и от этого счастлива сама. Ты горе делаешь счастьем и от этого счастлива. Горе не становится счастьем, но ты становишься счастливой, и это меня бесит. Ты выдаешь желаемое за действительное. Ты берешь жизнь нищих, больных, уродливых, искалеченных людей, жителей Дели, которые несчастны, и создаешь из этого красивый танец, которым все восхищаются. Ты становишься знаменитой, воспевая горе других. Ты танцуешь и получаешь славу, а те, о ком ты танцуешь, умирают от нищеты и болезни.

Творчество может быть только от своего имени. Неформулируемый, неописуемый танец «Дели» может быть выполнен только про себя, тогда он честен. Разговоры о раке, самоубийстве и Освенциме, если они не касаются лично тебя, — это ложные холостые ходы, только тщетно истязающие эмоциональность зрителя. Художник не должен описывать боль других, если сам не испытывает эту боль. «Смерть — самое полезное лекарство. Смерть всех нас лечит. Ха, ха. Рак — наш доктор. Речной», — говорит один из героев, и здесь понятна глубина иронии и остранения.

Издеваясь на стереотипами уже элитарной культуры, Вырыпаев заставляет своего героя кричать: «Я виноват во всём. …Я виноват в том, что случилось с этими еврейскими детьми в Освенциме. Я их всех стер в порошок и сделал из них мыло для своего туалета. Хайль Гитлер!» — иронически переосмысляя довольно часто встречающую виктимную позицию современного героя. Художнику необходимо отказаться от публичного самоедства, от представления о том, что искусство способно направить мир к истине, подсказать стратегию поведения, стать значимой, влиятельной частью социальной жизни: «Это первый признак взросления — прекратить искать того, кто виноват». В искусстве значишь только ты: значима для самого себя личность художника, значима для самого себя личность зрителя. Где возникает любовный контакт, сострадание — только там и возможен диалог: «Подлинное сострадание не создает концепций. …Тот, кто сострадает, тот не ходит на митинги. Тот, кто по настоящему сострадает, тот не пишет статьи о театре, а занят исполнением своей роли». Важный принцип нового Вырыпаева — это «исполнение своей роли», и в «Танце „Дели“» это становится очень ясным и понятным. Этот принцип работает даже для тех, кто пишет статьи о театре и создает концепции. Потому что в этом он видит свою роль, которую исполняет. Наши мечты — это наша работа, которую мы во что бы то ни стало должны сделать хорошо, как это сформулировано в пьесе «DreamWorks». И если ты, создавая статьи о театре или ходя на митинги, не занят исполнением своей роли, — ты делаешь это плохо.

Каролина Грушка в фильме Вырыпаева 2012 года сидит в позе лотоса на кушетке, парит в левитации. В пьесе постулируется принцип невмешательства во зло, непротивления злу:

Нужно внутри самого себя разрешить быть всему, что происходит вокруг и везде. И пусть все останется на своих местах. Пусть все останется, так как есть. …Представь, что ты подписываешь документы своим сотрудникам на дополнительный отпуск. Каждая твоя роспись внизу документа — это отпуск для твоего сотрудника. Подпиши ей (покончившей с собой жене героя. — П.Р.) отпуск. Отпусти ее, еврейских детей и куски раскаленного железа, пусть все это отправляется в отпуск. Пусть все это летит. Пускай все летит.

Исправлять мир, равно как и возмущаться по его поводу, — совершенно бесполезно. Воду нечего оценивать, ее нечего исправлять, ее надо пить. В конечном итоге эта философия примирения, невозмущения способна справиться со страхом смерти — основной темой пьесы «Танца „Дели“», которая тут может получить серьезное терапевтическое значение.

Иероглиф подлинного искусства — неформулируемый, невидимый и, главное, молчаливый танец «Дели». Парадокс Ивана Вырыпаева — опять в его способности настаивать одновременно на отсутствии дидактики миру и параллельно на диктовке новых условий и заветов. Поэтому «Танец „Дели“» — он одновременно и неформулируемый, и формулируемый: «Танец „Дели“» — это танец счастливого вегетарианца с куском сырой свинины во рту. Понимайте как хотите. И позвольте всему быть.

В соответствии с этим новым эстетическим манифестом были созданы все последующие тексты. И прежде всего самый совершенный из них — «Иллюзии» (2011), где Вырыпаев достиг невиданных доселе простоты и покоя, чувства тишины