Советская литература: мифы и соблазны - Дмитрий Быков

Ну что в этом желании плохого, кроме того, что оно очень плохо выражено? Нет, Маяковский взрывается криком:

И тут же пишет:

Не можем мы успокоиться. Никогда не будем любить девушек в жакетках:

Всё, что называется нормальной жизнью, всё, ради чего пролетарий делал революцию, представляется ему чем-то омерзительным и глубоко враждебным.

До какой степени он себя переломал к концу, до какой степени себя довел, на какие компромиссы вынужден был идти, доказывает нам чудовищное стихотворение «Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру» (1928):

Из чистоты, из горячей воды выводить апологию советской власти?.. Советская власть была прекрасна тем, что:

И высшая форма любви – это:

Это любовь в полной нищете:

Вот это нормально, это прекрасно, это мы строим что-то такое похожее на мировой коммунизм. И рядом с «Рассказом литейщика Ивана Козырева», который омещанился, помещается совсем другое стихотворение – «Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и о людях Кузнецка» (1929). Вот где настоящий герой Маяковского:

(Окуджава, который ненавидел это стихотворение, всегда читал: «Через четыре года здесь будет голый зад».) Но трагедия-то в том, что для Маяковского это совершенно нормально:

И эта телега везет их в коммунизм, а не в мещанский быт.

Эта ненависть Маяковского к быту – сегодня ровно то, что нам нужно, слишком уж мы отождествили жизнь с комфортом. Прочтешь в «Мистерии-буфф»:

И уже хочется прогнать их с этого дивана, хочется понять, что безопасность собственного зада, бесконечно расширившегося, всё-таки не есть высшая ценность мироздания. Сейчас, среди и не военного, и не коммунизма, а среди того, чему уже названия никакого нет, прочитать «Про это» бывает очень полезным. Потому что «Про это» – это не про любовь («Имя / этой / теме:……!»). Это про жизнь, где любовь становится служанкой «замужеств, / похоти, / хлебов». Это про то, что всё вошло в колею, полную застоявшейся воды.

Вечный вопрос, как Маяковский относился к революции. Он относился к ней как всякий невротик – как к обстоятельству, которое радикально меняет невыносимую жизнь. Маркса он не читал, хотя сказал:

Он тут проговорился: Маркс не был для него окном в мир, и марксистом он никаким не был. Это довольно убедительно доказывается в книжке Георгия Шенгели «Маяковский во весь рост». Эта подловатенькая книжечка написана именно тогда, когда по Маяковскому стало можно бить, – в 1927 году, и Маяковский очень четко понял почему: он оказался под ударом как напоминание о том, что со строительством нового мира ничего не вышло. Он бегает со своими славословиями Октябрю, он ездит по всей стране, рассказывая, как это было прекрасно, он бронзой, фанфарами, мощью голоса, чем угодно воспевает это прекрасное время – тогда как вся страна во главе с властью старается об этом забыть.

Конечно, формально все революционные лозунги повторяются. Но на самом-то деле, товарищи, главный был не Ленин, говорят нам, – главный тот, кто нам сейчас всё срастит и устроит нам прежнюю жизнь. Никакой революции не было, внушают входящие в элиту сменовеховцы и евразийцы, – просто мы восстановили империю, и теперь у Советов будет красный царь. Они это пишут и в Берлине, и, несчастные, легковерные люди, вернувшись, пишут и здесь. Да, был у нас военный коммунизм, но никто же не станет утверждать, что это было нормой. Зато теперь мы можем наслаждаться мирной жизнью, – и появляется великолепный лозунг «За что боролись?». А Маяковский даже и НЭПа не принял, хотя НЭП принес определенную свободу, в том числе свободу дискуссии. Теперь же нет ни НЭПа, ни свободы и, самое ужасное, нет никакой революции, потому что главный персонаж этой революции – монтер Ваня.