Сад небесной мудрости: притчи для гармоничной жизни - Майкл Роуч

Теперь я видел ясно, что ее страдание явилось следствием прошлых событий ее собственного существования: то, что она думала, говорила или делала, создало в ее уме кармические следы, или отпечатки, которые заставили ее видеть, как она страдает и умирает в страшных мучениях.

Когда я думал о двух величайших страданиях моей собственной жизни – разлуке с матерью и с Леди Сада, – я знал, что они созрели в моем уме точно таким же образом. Я знал также, что любое страдание можно изменить только в том случае, если его причина – соответствующий отпечаток в уме – может быть изменена путем очищения ума от негативных кармических следов прошлого и наполнения его новыми – здоровыми и сильными – позитивными отпечатками. Могу сказать без ложной скромности, что недаром прожил эти двадцать лет моей жизни, изо всех сил очищая свой ум от негативных семян прошлого; что также неуклонно следовал пути Воина, вкладывая в это недюжинные и бескомпромиссные усилия, направленные как вовнутрь меня, так и наружу, и, таким образом, посадил в своем уме отборные кармические семена огромной силы и высокой всхожести. И теперь я знал, спокойно и уверенно знал, что моя жизнь, окружающая меня реальность – та реальность, которую заставляли меня видеть новые отпечатки, по мере того как они расцветали пышным цветом в моем уме, – должна была, без всякого сомнения, начать изменяться, превращаясь в прекрасный мир добра и света, превосходящий все мои самые смелые фантазии, все то, на что я надеялся в Саду, когда вступал на этот путь безусым юнцом.

Короче, я знал, почему ко мне попала эта записка; знал, что непременно встречу ее именно здесь и сейчас; знал, что сейчас произойдет что-то очень хорошее, самое хорошее из всего, что только может произойти.

Как только эти мысли подошли к концу, закончилась и звенящая священная тишина – я услышал ее шаги. Сомнений быть не могло, это могли быть только ее шаги, и ничьи другие, хотя по звуку они так мало походили на ее танцующую юную походку, воспоминание о которой я хранил в памяти. Это была мерная и уверенная поступь сильной женщины средних лет. Мое сердце застучало еще сильнее, мне показалось, что оно вот-вот разорвется в груди. Я инстинктивно сполз со скамейки на траву, не решаясь поднять на нее глаза, и слышал только, как она подошла и села.

Когда сердце мое поутихло, мне стало слышно ее дыхание. Я просто сидел и наслаждался этим звуком, тем еще, что она по-прежнему живет в моем мире, что еще раз я смогу ее увидеть. Меня окутало благоуханное облако с преобладанием запаха гардении – неизменно сопровождавшего ее аромата, который я с тех пор ни разу не встречал, – отозвавшегося в моем сердце страданием, которое не вызвал бы ни звук, ни образ. Я почувствовал, что в Сад пришла весна, я радовался окончанию долгой зимы и восходу нового солнца, приходу тепла. Я оттаивал в ее присутствии, вдыхал и пробовал на вкус ароматы, прислушивался к песне ее дыхания, которое казалось мне теплым ветерком, прилетевшим из лета. И тут я поднял голову.

Я сразу увидел взгляд ее карих оленьих глаз, которые смотрели на меня спокойно и нежно. В них светились мудрость и сила, которые приобретаются с годами лишений и разлук. Она взяла мою руку, а я перевел свой взгляд с ее глаз на лицо.

Передо мной сидела усталая, изможденная женщина: время иссушило юный овал ее лица, заменив его угловатостью, щеки и подбородок стали твердыми, лоб и кожа вокруг глаз были иссечены морщинами, оставленными безжалостным временем, не пощадившим ни ее шеи, ни рук. Ее длинные волосы по-прежнему оставались золотыми, но уже не вились, как прежде, стали тонкими, ломкими и безжизненными; то здесь, то там снежная седина пробивалась сквозь истончившуюся позолоту. Во всем ее облике сквозила усталость: и в ссутуленных плечах, и в жестких складках в уголках губ, и в смиренном взгляде. Она прожила нормальную жизнь, напоминающую жизнь моей матери, в которой было всего понемногу: немножко счастья, чуть больше трудностей и совсем уже много разочарований. Теперь жизнь ее подходила к концу, и, казалось, у нее совсем не осталось надежд, да и те, что остались, и надеждами-то было не назвать, так, иллюзии и самообман. Она была обычной женщиной, матерью, домохозяйкой среднего возраста, она жила как все – без божества, без вдохновенья, без слез, без жизни, без любви.

И все же, несмотря на то, что я увидел, меня тянуло к ней, с ней были связаны надежды всей моей жизни, мною, кроме того, двигали все те знания, которым я учился и научился не только разумом, но и сердцем.

Одна мысль стучала в моем сердце, неотвязная мысль, я знал, что мне надлежит сейчас делать, но никак не мог на это решиться. И ведь я знал, что только она могла привести меня когда-то в этот Сад. Я знал, что только она могла первой учить меня, и я знал, что те безмолвные уроки, которые она преподала мне там, были совершенно безошибочными и не имели ничего общего с мирскими занятиями. Я знал, что моя жизнь оформилась в этом Саду, и я знал, что она не была обычной женщиной и уж, конечно, не была той потрепанной жизнью домохозяйкой, которая предстала сейчас передо мной. Я знал, что она вполне могла быть Просветленным существом и что она появилась у меня в доме в дни нашего детства ради меня, ради того, чтобы она, а затем и все Учителя Сада могли давать мне наставления.

Я знал, что не следует принимать на веру очевидную обыденность ее облика, и я хорошо знал, что мне надо сейчас сделать, – сделать, несмотря на то, что какая-то часть моей натуры все же колебалась, боялась, сомневалась. Наконец я справился со своими страхами, упал на траву и простерся перед ней ниц, затем встал на колени, схватил ее руки, зарылся в них лицом и зарыдал, повторяя:

– Возьми меня, умоляю тебя, забери меня к себе на небеса.

Она выдернула свои руки и всем телом отшатнулась от меня к спинке скамьи. Я взглянул ей в лицо, чтобы спросить, в чем дело, но не увидел в ее глазах ничего, кроме ужаса.

– Не забывайся! – вскрикнула она. – Ты же теперь монах!

Я застыл на какую-то долю мгновения, но затем мой опыт, знания и молитвы всей моей жизни подсказали мне, что делать. Я снова потянулся, чтобы взять ее руки, и во второй раз попросил:

– Ангел, золотой ангел, умоляю тебя, возьми меня с собой, сейчас!

В тот же миг она опять вырвала руки, и я почувствовал хлесткий удар по щеке. Я уронил голову от стыда и сомнения, глаза мои закрылись, а она продолжала выговаривать мне с досадой и удивлением:

– Что за бред? Ты что, из ума выжил? Открой глаза и посмотри на меня! Какой еще ангел? Я обычная женщина, каких миллионы, у меня семья, муж, дети мал мала меньше – я обычная женщина, я состарилась и устала, жизнь моя на исходе, я ничего не знаю и ни на что уже не надеюсь. Да посмотри же на меня!

Я снова простерся перед ней ниц, она уже стояла и гневно топнула ногой, едва не наступив на мои молитвенно сложенные руки:

– Прекрати! Встань немедленно! Нет, ты все-таки ненормальный!

Она было повернулась, чтобы уйти, но я схватил ее руку, поднялся на колени и третий раз взмолился, орошая ее руки своими слезами:

– Возьми меня, прошу тебя, пожалуйста, прямо сейчас!