Я везучий. Вспоминаю, улыбаюсь, немного грущу - Михаил Державин

Передача «Кабачок «13 стульев», актеры, снимающиеся в ней, имели огромную популярность и были любимы народом, а телезрители чаще называли артистов по именам их телевизионных персонажей, нежели по их собственным. Герои сначала становились хорошими знакомыми, а потом и родными. В чем же секрет популярности «Кабачка»? Обычные посиделки в уютном кафе, где и на самом деле было 13 стульев, беседы у барной стойки, добрые шутки милых и чудаковатых персонажей «Кабачка» и популярные песни. Но артисты сумели создать главное, что хотел видеть и ощущать советский зритель, — атмосферу беззаботности, ощущение легкой и прекрасной жизни и даже некоторой беспечности. Создатели передачи дали зрителю именно то, что он хотел, и зритель искренне полюбил «Кабачок». Спартак Мишулин шутил, что даже если он выйдет из дома голый, босой и без копейки денег, то его пана Директора напоят, накормят и дадут денег практически в каждом доме страны. И он был абсолютно прав.

Передача «Кабачок «13 стульев», конечно, была необыкновенно популярна. После репетиции в театре мы мчались на студию, записывали какие-то фрагменты, а потом спешили обратно в театр. Однажды мы со Спартаком Мишулиным, сыграв утренний спектакль, спешили в «Останкино». Я первый вышел из театра и увидел, что рядом с машиной Спартака в луже лежала кукла — оторвалась от свадебной машины. Привязал ее быстро к бамперу. Спартак прибежал, сел за руль, куклу не заметил. Мы ехали по Москве, и люди показывали на нас пальцами. Спартак, довольный, сказал: «Вот что значит популярность передачи». Я ему поддакнул, хотя на самом деле из-за этой куклы на нас все смотрели как на сумасшедших.

Неотразимый для женщин СССР пан Ведущий «Кабачка «13 стульев»

И все же передачу любила вся страна. Когда мы выходили на сцену в театре, зрительный зал приветствовал нас по именам наших персонажей из «Кабачка»: я — пан Ведущий, Спартак Мишулин — пан Директор. Плучек был очень недоволен и называл нас «кабачкистами». Критическое отношение Валентина Николаевича к передаче можно понять. Какому режиссеру понравится, когда его артисты из-за съемок опаздывают на спектакль или когда в актере, выходившем на сцену в серьезной драматически-сатирической роли, зрители изначально видели слегка придурковатого «пана» и в этом качестве бурно его приветствовали. Он нам в глаза говорил, что это пошлейшая передача. Но мы старались относится к этому спокойно, ведь понимали — он просто ревнует.

Я помню, мы играли пьесу Федора Михайловича Бурлацкого «Бремя решения» — это о Карибском кризисе. Андрей Миронов играл президента Кеннеди, я играл, как ни смешно это может показаться, министра обороны Макнамару, начальника Объединенных штабов армии США играл Спартак Мишулин, и множество других участников «Кабачка» там играло. Конечно, Плучека бесило, когда я выходил на сцену, а зал шептал: «О! Пан Ведущий!» Потом появлялся Спартак Мишулин — в данном случае начальник Объединенных штабов генерал Томас, — а зал шумел: «Ооо! Пан Директор!»

Но Валентин Николаевич извлекал для театра и кое-какие преимущества с помощью нашей популярности. Помню, как-то перед очередным юбилеем Театра сатиры артистов во главе с Плучеком пригласил тогдашний министр культуры Петр Демичев. И вот мы чинно поднимаемся по ступеням министерства. Впереди наш режиссер, за ним остальные. И тут дежурный, приметив артистическую группу, как крикнет: «Товарищ Державин, когда «Кабачок»-то будет?» Валентин Николаевич вмиг изменился в лице. Показывая на Плучека, я прикрыл ладонью рот, мол, тише, тише, не сейчас.

И вот вошли в кабинет к Демичеву. Плучек рассказал, как складывается репертуар, очень интересно поведал о многолетней судьбе театра. И вот в какой-то момент наступила пауза. Демичев внимательно окинул взглядом артистов и вдруг спрашивает: «А когда «Кабачок»-то будет?» Все расхохотались, наступила разрядка. Этот эпизод помог получить для театра какие-то послабления, что было крайне важно в те времена…

От простых телезрителей мы получали письма мешками. Слава передачи опережала развитие телевизионной техники, и, когда по «Орбитам» началась трансляция на далекие регионы, миллионы людей уже знали, что смогут попасть в знаменитый «Кабачок». Зрители нас в основном хвалили, давали дружеские советы, просили спеть ту или иную песню, которую потом стремились записать на магнитофон. Люди дорожили атмосферой «Кабачка». Они ощущали, что в нем тепло и мило.

Как-то Леонид Ильич приехал на Останкинскую студию, где снималась передача. Я переодеваюсь, и вдруг меня кто-то из коллег толкает: «Пойди и погляди, какие гости!» Я вышел, смотрю: стоит толпа. А в центре ее — Брежнев. И вдруг слышу: «Леонид Ильич, а какие у вас любимые передачи?» Он отвечает: «Программа «Время», спортивные программы…» И вдруг увидел меня (а я в костюме пана Ведущего, в гриме) и добавил: «И «Кабачок «13 стульев»!» После этих его слов, несмотря на разного рода трудности, мы продержались еще немало лет…

Каждый выпуск перед записью мы сдавали комиссии из 10 человек. Мы шутили, пели, танцевали, а перед нами сидели люди с постными, мрачными лицами. Когда заканчивалась эта экзекуция и мы с не менее мрачными лицами выходили из павильона, Зелинский каждый раз кричал нам вслед: «Веселее!»

Как мы репетировали? Помнится, каждый выпуск — по месяцу-полтора. Когда начинали, электронного-то монтажа не было. Работали по секундомеру, тютелька в тютельку. К тому же запись должна была заканчиваться незадолго до начала вечернего спектакля в театре. Цейтнот создавал и нервозные, и комические ситуации, когда мы лихорадочно украдкой поглядывали на часы, а Зелинский, выглядывая из-за камеры, со страшным выражением лица зловещим шепотом призывал: «Веселей, еще веселей!..»

А веселиться можно было только в рамках сценарного текста. Импровизации исключались: цензура не дремала. Но интонации, мимика, жест — это было в нашем подчинении. И многим из нас, наверно, казалось, что мы ловко обводим цензоров вокруг пальца, намекая чисто актерскими средствами на те пороки и политические типажи, которых авторы миниатюр вовсе не имели в виду. Впрочем, некоторые как раз имели. Но это проявилось позже, когда польских журналов стало не хватать, и все чаще использовали миниатюры и рассказы наших сатириков и юмористов…

По мнению уже постсоветских обозревателей, «каждая программа была отражением нашей жизни того времени в миниатюре». Так, в пане Спортсмене многие, как в зеркале, видели советских спортивных горе-чиновников, бывших когда-то образцово-показательными спортсменами. А любимый народом пан Директор идеально отражал советскую номенклатуру, которая «была и не злая, и не добрая» и иногда была способна и «поруководить». Одежды пани Моники были для многих советских женщин единственным окошком в мир далекой и загадочной моды. «Кабачок» смело можно назвать и «первыми ритмами зарубежной эстрады» на советском телевидении: в этой программе впервые прозвучали не только ведущие артисты польской эстрады (Анна Герман), но и песни Мирей Матье и Тома Джонса. Поэтому пана Ведущего в многочисленных письмах вежливо просили «не заниматься переводами текстов», а дать возможность без помех записать песню на магнитофон. Кстати, в первых выпусках «Кабачка» его посещали вживую звезды — та же Анна Герман, Барбара Брыльска и другие, но потом все выступления заменила фонограмма. Актеры лишь открывали рот, иногда попадая не в такт, — часто новую песню, которую им приходилось «исполнять», они слушали перед самым эфиром.