Как преодолеть творческий кризис? - Андрей Кашкаров

А вот это уже будет новый жанр. Не иллюстрации к собственным опусам, не картинки одним росчерком гусиного пера, что рисовал Пушкин на полях черновиков, не мазня по бумаге окурком папиросы, как это делал Маяковский, а продолжение темы, дополнение ее новыми смыслами, взгляд с другого ракурса.

Когда я холсты с антресолей снимаю,

Сжигаю бумаги, где рифмы не те, —

Цветная тоска моя глухонемая,

А строчки, как крики в сплошной темноте, —

это уже я, ваш покорный слуга.

Иногда смена жанра помогает. Только мазать картинку красками надо до тех пор, когда уже невтерпеж станет.

Поэты советского Железного века (идущего после Золотого и Серебряного, когда было написано «гвозди бы делать из этих людей») в минуты «безтемья» собирались вместе, болтали, играли словами. Этажом ниже жила некая Нина Жо, вероятно, француженка. Вот они и развлекались, рифмуя ее имя с разной чепухой. «Где живет Нина Жо? Нина ниже этажом». Это помогало.

В советские времена такие посиделки перенеслись в рестораны Союза писателей, в Дома творчества. Для тех авторов, кто писал, но еще не был допущен в заветный СП, существовали ЛИТО (литературные объединения). Вывеска «Бродячей собаки» осталась в Санкт-Петербурге, но сейчас там дорогой ресторан, если и устраивают изредка творческие вечера, то публику пускают посмотреть на живых писателей за 200 рублей. Столько же стоит билет в зоопарк.

Прозаикам было проще, они могли шлифовать свои романы до бесконечности. Известно, что Лев Николаевич переписывал «Войну и мир» семнадцать раз. А многострадальная Софья Андреевна все это терпеливо перепечатывала на лязгающем «Ремингтоне».

Думаю, что именно эта зараза перфекционизма привела к тому, что большинство великих русских романов не дописаны до конца. Роман «Война и мир» по замыслу автора должен был быть закончен сценами восстания декабристов. «Петр Первый» – созданием Российской Империи, «Тихий Дон» нельзя было бросать на сцене возвращения Григория Мелехова в родной дом, это не конец. Конец у казаков с такой, как у Гришки, судьбой был другой – в подвале ВЧК. А «Мертвые души», том второй? А еще говорят, что рукописи не горят. Может, они и не горят, может, еще и найдется второй экземпляр второго тома… Зато горят души авторов. По каким-то признакам исследователи творчества Гоголя выяснили, что второй том был о пользе самодержавия.

На Западе литература всегда была бизнесом, в России – поиском истины, самопожертвованием, противостоянием государству. Хемингуэй, когда его жена, не согласовав с ним, наняла рабочих, а те выкопали бассейн, бросил в нее монетой достоинством в один доллар: «Пусть замуруют в дно бассейна, это мои последние деньги!» Русский писатель может терпеть нищету, если пишется. Он будет жить и испытывать ощущения, похожие на счастье.

Кризис русского писателя не в том, что он мало заработал денег, а в том, что порвалась нить, связывающая его с Космосом, исчезло вдохновение. Все, он больше не пророк, не насмешливый хохол, который мог поддразнивать и казаков, и Бога, и черта, и саму царицу. Верноподданнические тексты, хоть и сгоревшие, жгли душу. Куда уж тут «пеплу Клааса»! Все серьезней. Это был пепел русской литературы.

И тогда ему могло показаться, что он, Гоголь, просто нищий русский литератор, а не гений, из-за которого потом поссорятся две нации, а у него-то ни денег, ни семьи, живет у какого-то помещика, бездомник – вот кто он. Он умирал, отвернувшись к стенке. Наверное, вспоминал Италию. Теплую Италию. «Моему организму нужно сухое, ненатопленное тепло».

Гоголь привез из Рима котел для приготовления блюда под названием «паста альденьте». Но русским дворянам не нравились недоваренные макароны, и он грустил по этому поводу.

Но это, конечно, не главное – он почувствовал, что не пишется. Другими словами, он перестал быть равным царю.

Страхи от возможного творческого кризиса преследуют не только маститых. Вот зарисовка с натуры. Конечно, неловко цитировать себя, любимого, после стольких великих имен, но это мой текст, мой сон, мой бред. Итак, однажды ко мне пришел гость.

Он пришел очень поздно – уже в темноте,

Слишком долго курил и угрюмо молчал,

А в моей-то каморке, в такой тесноте —

Только руку подай да коснись ты плеча!

Он давно не пацан, хоть по-детски непрост —

Убивал, умирал, а вот в ухе – серьга…

И всего-то хотел он задать мне вопрос,

От которого я тридцать лет убегал.

Он сказал: «Вот стихи. Может быть, я – поэт?

Что же делать? Они мне уснуть не дают.

Сжечь? Печатать? Прочесть? И – на старости лет —

Позабавить весь свет. мать твою!»

Я сказал сгоряча: «Ты, браток, не дури!

В сорок с хвостиком все начинать – миражи!

Жить не можешь без. виршей? Так лучше умри!

Но не порти себе и семье своей жизнь.

Ты в Чечне воевал! – я орал. – Ты – осел!

Где здесь Бог, где здесь черт? Далеко ль до беды?»

Он ответил: «Хочу рассказать обо всем,

Написать без вранья и другой лабуды».

Я сглупил, мол, Булгарин, рубака шальной,

Видел крови побольше, чем Пушкин – чернил,

Только лучшую вещь о кампании той

Граф Толстой – ты пойми! – через век сочинил.

И случится же так – и стихи хороши,

И печатают даже, а славы все нет…

У людей, что вокруг, не хватило души?

Или зелено время, как кислый ранет?

«…»

Я сказал: «Покрестись! Будет легче дышать.

Может быть, и подскажут – нужны ли стихи».

Он ответил: «Потом. Не готова душа.

Слишком много я дел наворочал лихих».

Мы поссорились в хлам, а потом он спросил:

«Почему люди пишут? Ты знаешь! Ответь!»

Я тогда прохрипел: «Что ж, ты сам попросил..

Потому что они… близко чувствуют смерть!

И тогда уж – хоть строчкой остаться, стишком,

А при жизни – из грязи да в князи попасть…

А у нас это просто – ходи дундуком,

Сдай две книжки, и ты – поэтический князь.

А другие, спрягая, склоняя слова,

С целым миром ведут мировую войну,

Так, что катится с плахи у них голова,

Да и в сердце стреляют во вражьем плену.

Там не совесть у них, а для всех – прокурор,

Если предал себя, то уж прости,

Получается – вынес себе приговор,

Сам его подписал, передернул затвор,

И уже ты еси, в смысле, на небеси!»

Ты, Создатель, как бусы рассыпал слова,

И созвучья, и смыслы, чтоб кто-то тайком

Собирал их в ночи, и его голова

От удачи кружилась, плыла под хмельком!