Мертвая живая - Николай Иванович Леонов

это у вас называется, расследование, поднял все свои связи в налоговой и других инстанциях. Они ни разу, понимаете, ни разу, никому не перечисляли деньги. Только им приходили пожертвования. Конечно, я понимаю, вроде бы все чисто, имеют право собирать деньги и сами решать, кому их отдать. Но они же никому не помогли, никому, абсолютно! Зачем тогда этот фонд?! Если бы не отчаяние, если бы не надежда, то, конечно, я бы к нему не полез. Но я решил, что, если поговорю с этим Иваном лично, расскажу ему про Варю, покажу ему ее фотографию, то он сжалится, он поможет. Поэтому я пошел на его концерт, вернее, нет… денег на билет у меня не было, я ждал с черного хода, когда он выйдет после выступления. Долго ждал, была зима, холодно, и я ужасно замерз, но ждал, почти до трех ночи. Выступление уже закончилось, а он все сидел и сидел в этом клубе. И когда вышел, то я от холода как-то забыл все, что хотел сказать. Просто попросить, а он… оттолкнул меня, когда я начал говорить, рассказывать про Варю. Толкнул меня, и я упал, больно ударился. И от боли ужасно разозлился, начал кричать ему про фонд, что они никому не помогают, а только собирают деньги. Он ужасно разозлился, кинулся ко мне и начал шипеть, именно так, не кричать, а шипеть, как змея, чтобы я заткнулся. И его охранники, они подхватили меня, затащили в подворотню, сломали очки и несколько раз стукнули. Один из них — я не видел лица, было темно — он сказал, чтобы я не лез, иначе в следующий раз будут разговаривать по-другому.

Я не испугался, нет. Знаете, наоборот, я ужасно был зол. И поэтому пошел в полицию, чтобы написать на них заявление, чтобы с ними разобрались. Они ведь обманывают людей, благотворительный фонд создается, чтобы помогать, а не пихать кулаками в темном углу под ребра. Мне пришлось идти пешком, денег на такси у меня не было. Я добрался утром до отделения и там сел писать заявление. Так вот, Юрцев, тогда он был еще майором, Андрей Геннадьевич побеседовал со мной лично. Потому что он узнал меня, у него ведь сын инвалид, он не ходячий, нужна операция и дорогое лечение. Мы же в одни больницы ходим, к одним врачам. И он пообещал, что разберется с этими подонками.

Зинчук вдруг замолчал, ссутулился на стуле и затих.

— Он написал отказ на возбуждение дела?

Мужчина долго молчал, потом снял очки и начал натирать их концом рубахи, будто решался на что-то и ему нужна была пауза, чтобы настроиться. Опер не торопил его. Как вдруг голос подала девочка, она отбросила плед и выкрикнула:

— Скажи ему! Пускай все знают! Это нечестно, я тоже могла бы ходить! Это нечестно!

От ее крика Зинчук сжался, будто от ударов, и почти прошептал:

— Отказал… а потом сын Юрцева начал ходить. Мы встретили его в реабилитационном центре. Понимаете, ему сделали операцию. Дорогую, очень, на нее не заработать никогда и никому, даже полицейскому. Я попытался с ним поговорить, только меня даже не пустили на порог его кабинета. Вот такая история.

Вадим Григорьевич оглянулся на Варю, уголки его губ опустились вниз, он повернулся к оперу:

— Знаете, я на Андрея Геннадьевича зла не держу, понимаю, что, наверное, появилась у него такая возможность. Может, этот Гур взятку ему предложил, чтобы тот не пускал дальше дело в ход. И он взял. И я бы на его месте тоже взял. Чего уж тут врать, ради Вари, ради здоровья своего ребенка, это ведь не просто здоровье, а гарантия нормальной, достойной жизни.

Он ткнул в листы, которые по-прежнему сжимал в ладони Гуров:

— Я не ради Юрцева пошел снова в полицию, а ради его сына. Андрей Геннадьевич погиб, я прочитал в новостях и пошел, чтобы рассказать об этой истории. Может быть, это поможет найти виновного, преступника. Ведь он оставил этого мальчика без отца и надежды стать здоровым, без будущего, понимаете? Это очень жестоко. Я знаю, после такого ломаешься и становишься пустым. Мне жалко этого мальчика, он тоже, как и мы с Варей, был в одном шаге от нормальной жизни. Его отец не дал нам сделать этот шаг, забрал шанс, а потом кто-то забрал этот шанс у его ребенка, око за око. Но я такого не хочу, хотя, конечно, изменить уже ничего не могу. Юрцев мертв. Но все-таки, может быть, вам удастся остановить этот круг из зла, хоть кто-то станет, наконец, счастливым. Хотя я уже и не верю.

Лев вздрогнул — снова этот круг, где справедливость и возмездие, преступник и жертва меняются местами. Он прижал документы плотнее к себе:

— Вы не знаете, где живет этот Иван Гур? Я хочу поговорить с ним.

Зинчук махнул на документы:

— Там все есть, в центре.

Он беспомощно оглянулся на дочь и шепотом попросил:

— Варечке пора пить лекарства, она и так волнуется из-за этой ситуации.

— Конечно. — Лев вскочил с дивана, и перед тем, как шагнуть в темный коридор, обернулся к девочке, что спряталась под пледом. Хотел что-то сказать, утешить, но не смог, не нашлось слов. Пообещать пустую надежду — она у нее уже была, возмездие — оно ей не нужно, ей нужна жизнь, здоровье, возможность стать, как все, и вырваться из серой клетки неуютной квартиры.

Настроение после посещения Зинчука стало совсем мрачным, даже встреча с приветливым Нефедовым не взбодрила. Опер отказался от предложенного обеда, и эксперт тоже помрачнел:

— Лева, я слышал, Крячко задержали до выяснения обстоятельств. Ты знай, я уверен, он вообще ни при чем. Там же какой-то безрукий делал все, новичок. Из фейерверков надрал пороха, навалил старых болтов, гаек, все вручную, вкривь, вкось. И детонировал обычным шнуром. Понимаешь, как, я не знаю, в фильмах про войну или шпионов. Профессионалом не пахнет, совсем. Это любитель, возможно, вообще первый раз такое делал. Ничего не рассчитывал, да вообще ему повезло, если так можно сказать. На работу опытного опера, да что там, даже молодого опера это не похоже, любой мужик с руками сделает лучше.

Так что, уверяю тебя, Крячко отпустят, завтра-послезавтра уже дома будет. Просто эсбэшникам надо что-то предъявить для отчета, вот, мол, поймали. А сами в лихорадке рыщут в поисках нового подозреваемого, потому что их версия — пшик полный. Даже без моей экспертизы.

— Какие-то улики конкретные нашлись? Не из грязи же он устройство собрал.