Ледяной ветер азарта - Виктор Пронин

– Да подождите вы! – отмахнулся Панюшкин. И вдруг уронил лицо в большие жесткие ладони. – Володя, пойми меня правильно, – он поднял голову и посмотрел на Званцева. – Я рад за тебя. Ливнев не даст соврать, я сам предлагал именно тебя в случае, если вопрос со мной будет решен вот так. Но ты, ты не поговорил со мной, не сказал мне ничего, хотя мы с тобой встречались за эти два дня не один раз! То, что ты утаивал от меня самое важное и знал... Это нехорошо. Я считаю твой поступок некрасивым. Я не смогу относиться к тебе как прежде. Я присоединяюсь к выводам Комиссии и прошу записать об этом в заключительной части. – Панюшкин чуть повернул голову в сторону Мезенова. – Запишите в тот последний абзац, что прежний начальник строительства полностью доверяет Званцеву, отмечает его техническую грамотность, самоотверженное отношение к работе, умение общаться с людьми и выражает уверенность, что на новом посту он справится со своими обязанностями.

Панюшкин хотел выйти из-за стола, но его остановил Мезенов:

– Подождите, Николай Петрович. Разговор продолжается. Вы несколько поторопились со своей обидой. Званцев отказался от предложенной ему должности.

– Как – отказался? – не понял Панюшкин.

– Категорически, – усмехнулся Мезенов.

– Володя, – Панюшкин повернулся к Званцеву. – Что же ты молчал?

– Вы не дали сказать мне ни слова. Вы так торопились высказать свое разочарование во мне...

– Перестань! – Панюшкин грохнул пальцами об стол. – Будем здесь еще выяснять, кто кого больше обидел! Почему ты отказался от должности начальника?

– Вы считаете, что я не должен был этого делать? – удивился Званцев.

– Да. Я считаю, что ты не должен был этого делать. Такие предложения в жизни бывают нечасто. И пренебрегать ими нельзя. Может не быть следующих. Это неграмотно. Это бездарно. Надо принимать подобные предложения с благодарностью и заверять, что приложишь все силы... И так далее. Я не говорю – должность, карьера, зарплата... Я говорю – становление.

– Тогда я вас не понимаю, – Званцев озадаченно посмотрел на Мезенова, на Чернухо, как бы спрашивая – понимают ли они?

– Господи, что тут странного! Мне показалось, что ты вел игру за моей спиной. Только и того. Это было бы ужасно. Я не знаю ничего более подлого. Так почему ты отказался?

– Я подумал, что так будет лучше. Я объяснил Олегу Ильичу, и он со мной согласился.

– В таком случае тебе нетрудно будет объяснить все еще раз, – быстро сказал Панюшкин.

– Хорошо, постараюсь. Я считаю, что главное здесь, на Проливе, отнюдь не работа Комиссии и не ее выводы. Главное здесь – трубопровод. Завершение строительства. Какую бы должность я здесь ни занимал, какие бы выводы ни повезла уважаемая Комиссия в своем портфеле, заканчивать строительство вам. И это будет правильно по многим показателям. Экономическим, производственным, моральным.

– Моральным? – удивился Тюляфтин.

– Да. Я думаю, потому еще у нас получился этот ужин, что все мы поступили порядочно. Комиссия приняла жесткое решение, но никто не упрекнет ее в недоброжелательстве, предвзятости. Николай Петрович тоже поступал правильно, отстаивая себя и свое право закончить работу, которую начал. Считаю, что и я поступил правильно, отказавшись от столь лестного предложения. Помимо производственной целесообразности, плановых показателей, экономических результатов есть еще кое-что, не менее важное... Как бы это сказать... Каждый человек только тогда сможет работать хорошо, если он будет уверен – в любом случае с ним поступят порядочно, более того – великодушно. Возраст ли подошел, промашку допустил, сорвался на чем-то... Суд может быть самым жестким, но в нем все равно должно присутствовать великодушие, – Званцев говорил медленно, размеренно, даже с какой-то отстраненностью. И смотрел он не на людей, сидящих с ним за столом, а прямо перед собой, в розовато-зеленый, выцветший лист карты страны, прикнопленной к стене. – Когда утром люди выйдут на Пролив, они тоже должны быть уверены – с ними поступят великодушно, что бы ни произошло. Только тогда они смогут относиться к работе самоотверженно, заинтересованно, сознательно. Если бы я принял ваше предложение, Олег Ильич, у них не было бы такой уверенности. Во всяком случае, ее было бы меньше. Нужна не надежда на справедливое к тебе отношение – нужна железная уверенность. А великодушие входит в понятие справедливости. Нельзя быть справедливым, не проявив великодушия.

– Послушай, Николаша! Кто это говорит – ты или он?! – восхищенно воскликнул Чернухо. – Голос вроде не твой, помоложе голос, но все остальное...

– Надо же, – пробормотал Панюшкин, не слыша Чернухо. – А я уж побоялся, что ты пожалел меня, думаю, раз уж до этого дело дошло, то плохи твои дела, Коля.

– Нет, – невозмутимо сказал Званцев. – Вас еще рано жалеть. Перебьетесь. И потом... я не уверен, что пожалел бы вас, если бы все сводилось к этому. Если бы вы позволяли себя жалеть, то я бы не пожалел вас. Больше того, постарался бы поступить как можно жестче. Разумеется, для пользы дела.

– Вот это уже слова Званцева, – удовлетворенно сказал Чернухо. – Вот теперь все стало на свои места. Но скажи мне, Володя, положа руку на сердце, скажи так, чтобы и я, человек простоватый и невежественный в высоких понятиях, чтобы и я понял наконец – почему же ты все-таки отказался?

Званцев снял очки, и глаза его сразу стали беспомощными, но когда тяжелая темная оправа снова легла на переносицу, когда глаза оказались за большими, с фиолетовыми бликами стеклами, в них опять сверкнула холодноватая отчужденность.

– Попробую объяснить проще... Не уверен, правда, что это окажется понятнее. Мне показалось, что принятие предложения было бы предательством. – Заметив, как Чернухо восторженно ткнул Панюшкина локтем в бок, Званцев счел нужным пояснить: – Нет, не по отношению к Николаю Петровичу. Я имею в виду предательство в более широком смысле слова, – Званцев посмотрел на Тюляфтина. – Есть много показателей, по которым оцениваешь самого себя, свои поступки, людей, их отношение к тебе. Так вот, приняв предложение высокой и уважаемой Комиссии, мне пришлось бы многое в себе пересмотреть. Считайте, что я просто поленился это сделать. Это так хлопотно... И потом... слишком много поправок пришлось бы вводить в систему собственных ценностей, в отношения со многими людьми... К этому я не готов. Лень.

– За лодырей! – крикнул Чернухо. – Тут у нас осталось немного женьшеневой водки, на тост хватит... А не хватит, Николаша еще по закромам своим поскребет, глядишь, и найдет чего-нибудь запыленного, а, Николаша?

– А вы знаете, – церемонно поднялся со своего места Опульский. – Не отрицая тоста Кузьмы Степановича, я хочу дополнить его... У нас у всех хорошее настроение, особенно у Кузьмы Степановича, мы все охотно шутим, веселимся... Но мне хотелось бы сказать и нечто серьезное, если это не покажется вам смешным... Мы как-то стесняемся говорить друг другу хорошие слова, шуточками все отделываемся, как-то не принято стало в последнее время относиться друг к другу всерьез, даже пожилым, уважаемым людям, я замечал, льстит, когда к ним обращаются с этакой милой бесцеремонностью... Ну ладно, я заболтался... Давайте выпьем за Панюшкина и за Владимира Александровича, который сказал такие хорошие слова... Кузьма Степанович даже пошутил – не Панюшкин ли это говорит... Позвольте мне выпить за преемственность, за уважение друг к другу... За порядочность.