Браслет из города ацтеков - Екатерина Лесина

Деловитые медсестры и длинная докторша с волосами, завязанными в высокий хвост. Докторша при разговоре мотала головой, и хвост тоже мотался, шлепая по щекам.

– Адам? Приятно познакомиться, – она не стала протягивать руку, но указала на кресло, стоящее в углу кабинета. – Присаживайтесь. А вы – Дарья? Тоже присаживайтесь…

Она говорила и говорила, речь журчала ручьем по камешкам, и Дашку постепенно отпускало.

Это же не тюрьма, а больница. Хорошая. Дорогая. И врач тоже хороший и тоже дорогой, но главное – по глазам усталым видно – человечный.

Здесь Адама не обидят.

А Дашка будет приезжать. Она не бросит Адама. А он, если повезет, передумает умирать.

И Дашка, скользнув взглядом по строкам контракта, поставила подпись.

Я, Тлауликоли, пишу эту последнюю страницу чужого повествования, в котором в равной мере смешались две половины одной правды.

И хочу верить, что боги рассудят нас.

Не стало больше Теночтитлана. Скоро погибнут и иные земли, но глаза мои не увидят чужой боли, а сердце избавится от мук. Сегодня духи Ушмаля приняли сокровище, переданное мне Куаутемоком, – да подарят ему боги освобождение[5].

Жизни в этом мире не осталось.

И последней данью гибнущему солнцу я принес жертвы. Я отдал Уицилопочтли троих пленников и теуля с душой собаки. Я отдал Тескатлипоке еще двух пленных и теуля, который должен был быть воином, хотя называл себя жрецом.

Я собственной рукой выпустил сердца моих воинов, и каждое из построенных нами убежищ обрело хранителя. Да исполнят духи Ушмаля свое обещание.

В последнюю ночь мою я смотрел на звезды и слушал дыхание той, которую нашел слишком поздно. Я был глуп и упрям, я слишком медлил с возвращением, но благодарен богам даже за те мгновенья счастья, что выпали на мою долю.

Небо поблекло. Мой брат встречает рассвет. И я встаю рядом с ним. Я знаю, что случится сегодня: на моих руках уснет Водяной цветок, и солнце в сердце моем погаснет. Я положу ее на камень, доверив хранить покой сна богам, и собственной рукой нанесу удар.

Я плачу, хотя глаза мои остаются сухими.

Теуль, ставший мне почти другом, говорил, будто я жесток. Но разве не жестоко обрекать ее на жизнь в мире, где не осталось больше справедливости? Где новые хозяева клеймят людей, как будто скот? Где именем своего бога жгут на кострах и вешают тех, в ком осталась сила духа?

Не знаю.

Я рассказал ей все, как оно есть. И Киа, моя драгоценная Киа, сама попросила о смерти.

– Если ты откажешь, я сама убью себя, – сказала она, обнимая меня. И услышав ответ, я целовал ее руки, ее лицо, ее волосы. Я просил простить меня за то, что не сумел остановить бурю. И духи Ушмаля смотрели на нас с жалостью.

Мне выпало уйти последним, но знаю – в нужный час не дрогнет моя рука и клинок навсегда остановит упрямое сердце.

Так спи спокойно, драгоценное перо птицы кецаль. Я буду стеречь твой сон.