Над темной водой - Алексей Викторович Макеев

думал Гуров, глядя на сменяющиеся цифры. Владелец ресторана давил грубо, по-совковски. А здесь — другая лига. Здесь давят деньгами, связями, имиджем. Здесь преступление оборачивают в легальность, а следствие встречают не угрозами, а холодной вежливостью. Это сложнее. Но суть та же: страх быть разоблаченным.

Лифт остановился. Двери разъехались беззвучно.

— Чувствуешь? — тихо спросил Крячко, когда ассистент вышел вперед, показывая путь по коридору.

— Что именно? — Гуров не отрывал глаз от спины проводника.

— Запах. Не парфюм. Запах денег. Стерильных, отмытых. И страха. Он здесь, в воздухе. Замаскированный, но есть.

— Страх — это хорошо. Значит, мы на правильном пути. Но он будет тщательно скрыт. Готовься к идеальной картине. К идеальным документам. К идеальному алиби.

— Ты думаешь, он уже все подготовил?

— Я уверен. Человек, который способен спланировать убийство с подставными фигурантами и химическим ядом, не станет ждать, пока к нему придут с вопросами. У него уже есть ответы. Наши вопросы он уже предсказал. Наша задача — задать те, которых он не ждет.

— Например?

— Не про «где ты был». Про «почему ты проиграл тот тендер». Про «как ты воспринял поражение». Про «что ты чувствовал, когда твой конкурент получил контракт». Мы пришли не как следователи к подозреваемому. Мы пришли как… интересующиеся коллеги. К бизнесу. К его репутации. Его реакция выдаст больше, чем любые бумажки.

Крячко усмехнулся.

— Психологическая диверсия. Люблю.

Ассистент остановился у массивной двери из матового темного дерева. На ней не было таблички. Он мягко постучал, затем открыл.

— Дмитрий, это полковники Гуров и Крячко.

Кабинет был огромным, но казался пустым. Минимализм в его самой дорогой и бесчеловечной форме. Панорамное окно во всю стену открывало вид на изгиб Москвы-реки и серое небо. Слева стоял длинный стол из цельного черного дуба, на нем — лишь тонкий ноутбук, стопка бумаг и скульптура из полированного камня неясной формы. Справа — зона для переговоров: низкий диван, два кресла, кофейный столик из стекла и стали. Ни книг, ни картин, ни личных фотографий. Пространство, где работал не человек, а функция. Функция под названием «Успех».

Дмитрий Макаров поднялся из-за стола. Он был чуть выше среднего роста, подтянутый, в темно-синем костюме тонкой шерсти, без галстука. Рубашка белая, манжеты с запонками. Лицо — правильное, с чуть высокомерным изгибом бровей. Волосы коротко стрижены, с проседью у висков, уложены с безупречной небрежностью. Он не улыбался, но и не хмурился. Выражение лица было нейтрально-вежливым, как у хирурга перед плановой операцией.

— Господа, добрый день. Прошу, присаживайтесь. — Он показал рукой на зону переговоров.

Голос был ровным, спокойным, с легкой бархатистой хрипотцой — возможно являющейся следствием постоянных публичных выступлений или просто хорошо поставленным инструментом.

Гуров и Крячко сели в кресла. Макаров занял место на диване напротив, положив лодыжку на колено. Расслабленная, но контролируемая поза. Хозяина положения.

— Благодарю, что нашли время, — начал Гуров, не открывая планшет. — Мы расследуем обстоятельства смерти Олега Верещагина. В рамках расследования опрашиваем всех, кто мог быть связан с ним профессионально. Вы, как его прямой конкурент и участник того же тендера, попали в поле нашего внимания. Надеемся на понимание.

Макаров медленно кивнул, его взгляд скользнул от Гурова к Крячко и обратно.

— Конечно. Ужасная трагедия. Олег был талантливым специалистом. Конкурентом, но уважаемым. Чем могу помочь?

Гуров заметил первую деталь. Макаров сказал «был» с легким, едва уловимым акцентом на прошедшем времени. Не «являлся», а именно «был». Как о чем-то окончательно завершенном. И фраза «ужасная трагедия» прозвучала как заученный штамп, без эмоциональной окраски. Как некролог в корпоративной газете.

— Расскажите о ваших отношениях с Верещагиным. Профессиональных, — сказал Крячко, включая диктофон на виду у Макарова.

Тот не дрогнул.

— Отношения были строго деловыми и, я бы сказал, цивилизованными. Мы пересекались на фестивалях, конференциях. Иногда обменивались мнениями о тенденциях. Конкуренция в нашем сегменте — это двигатель прогресса. Мы друг друга стимулировали.

— Стимулировали, — повторил Гуров. — А как вы отнеслись к тому, что Верещагин выиграл контракт с Al Wasl Emirates Hospitality? Вы ведь тоже участвовали.

Макаров сделал паузу, впервые за все время слегка изменив выражение лица. Не злость, не досада. Скорее легкая снисходительная усмешка.

— Отнесся как профессионал. Они сделали выбор. Их право. Моя заявка, уверен, была сильной, но у Олега, видимо, оказалось более выигрышное предложение по части… локального колорита. Ближний Восток любит помпезность. Я предлагал более современное, технологичное решение. Видимо, не угадал с ожиданиями заказчика.

Он говорил плавно, без запинок. Как будто повторял текст, который уже много раз проговаривал про себя или с юристами. Гуров слушал не столько слова, сколько подтекст. И слышал в нем ложь. Не в фактах — факты, вероятно, были правдой. А в интонации. В этом «видимо», «оказалось», «не угадал». Слишком гладко. Слишком философски для человека, который потерял полмиллиона евро и вложенные сто тысяч. Настоящая злость, обида, раздражение — они всегда оставляют микроскопические зазубрины в речи. Здесь же речь была отполирована до зеркального блеска.

— Вы не испытывали к нему неприязни после этого проигрыша? — напрямую спросил Крячко.

Макаров поднял бровь.

— Полковник, я бизнесмен. Неприязнь — эмоция, которая мешает принимать рациональные решения. Я проанализировал причины поражения, внес коррективы в стратегию и сосредоточился на следующих проектах. У меня их достаточно.

— А где вы были в день смерти Верещагина? — Гуров задал вопрос мягко, почти между делом, глядя не на Макарова, а на скульптуру на столе.

И вот она — реакция. Не вздрагивание, не испуг. А наоборот — расслабление. Тот самый момент, к которому Макаров готовился. Он медленно потянулся к папке на кофейном столике, открыл ее.

— Я ожидал этот вопрос. Разумеется, я дал указание моему помощнику подготовить всю информацию. — Он вынул несколько листов, аккуратно положил перед Гуровым. — Весь мой день с почасовой детализацией. С десяти утра до полуночи. Свидетели, документы, электронные ключи.

Гуров взял листы. Распечатка с календаря. Встречи, переговоры, обед с партнером из Милана в ресторане «Сицилия» с 14:00 до 17:30. Затем совещание в этом кабинете с командой по новому проекту с 18:00 до 21:00. После — закрытый ужин в клубе на Патриарших с 21:30 до примерно 01:00 ночи. Каждый пункт сопровождался именами, контактами, в некоторых случаях — сканами счетов или пропусков. Временной промежуток, когда могло быть совершено убийство (по данным судмедэкспертизы, между 16:00 и 18:00), был перекрыт плотно: с 14:00 до 17:30 — обед, с 17:30 до 18:00 — переезд из ресторана в офис, подтвержденный данными GPS служебного автомобиля (распечатка из системы мониторинга была приложена). Алиби было железным. Слишком железным.

— Вас что-то смущает, полковник? — спросил Макаров, заметив, как Гуров дольше обычного смотрит