Осколки прошлого - Карин Слотер

собственной. — Вы надели шарф, чтобы спрятать следы, а ваши глаза, наверное…

Паула сняла очки.

— Что с ними?

Энди с трудом сдержалась, чтобы не ахнуть. Один ее глаз был молочно-белого цвета. Другой покраснел так, как будто она очень долго плакала или задыхалась. Или и то, и другое.

Паула спросила:

— Что ты здесь делаешь? Что тебе нужно?

— Поговорить… про мою мать. В смысле — вы же знаете ее? Мою мать?

— И кто же твоя мать?

Хороший вопрос.

Паула проводила взглядом проехавшую мимо машину.

— Ты скажешь, наконец, хоть что-нибудь или так и будешь стоять, открыв рот, как глупая маленькая рыбешка?

Энди почувствовала, как ее решимость начинает испаряться. Нужно было срочно что-то придумать. Она не могла сдаться сейчас. Внезапно она вспомнила об игре, в которую они играли на занятиях по актерскому мастерству, — своего рода упражнении на импровизацию. Она называлась «Да, и…». Нужно было соглашаться с любым утверждением собеседника и дальше на этом выстраивать диалог.

Она сказала:

— Да, и я очень растеряна, потому что недавно узнала о своей матери много такого, чего не могу понять.

— Я не собираюсь быть персонажем твоего романа воспитания. Так что проваливай, или я звоню в полицию.

— Да, — практически крикнула Энди. — Да, хорошо, вызывайте полицию. И они приедут.

— В этом и заключается смысл вызова полиции.

— Да, — еще раз сказала Энди. Она уже начинала понимать, что в эту игру все-таки должны играть оба участника. — И они зададут много вопросов. На которые вам не хотелось бы отвечать. Например, откуда у вас бельмо на глазу.

Паула снова глянула Энди через плечо.

— Это твоя машина на подъездной дорожке? Похожая на упаковку гигантских прокладок?

— Да, и это «Релайант».

— Сними обувь, когда будешь заходить внутрь. И хватит уже этой хрени с «Да, и…», примадонна. Здесь тебе не драмкружок.

Паула ушла, оставив ее стоять в дверях.

Энди одновременно и взволновало, и жутко напугало то, что она сумела зайти так далеко.

Вот оно. Сейчас она все узнает о своей матери.

Она кинула сумку с ноутбуком на пол. Оперлась рукой о комод в коридоре. Стеклянная миска с мелочью звякнула о мраморную столешницу. Она сняла кеды и поставила их рядом с алюминиевой битой. Мокрые носки она решила запихнуть в обувь. Энди так разнервничалась, что вспотела. Она вытерла руки о футболку и шагнула в небольшую гостиную Паулы.

У этой женщины было весьма радикальное представление о дизайне. Внутри ничего не напоминало о XIX веке, кроме нескольких деревянных панелей на стенах. Все было выкрашено в белый цвет. Белая мебель. Белые ковры. Белые двери. Белая плитка.

Энди пошла на звуки стучащего по доске ножа, доносившиеся из дальнего коридора. Она толкнула двойные двери, открыв их ровно настолько, чтобы просунуть внутрь голову. Кухня была еще белее: от столешницы до шкафчиков, от плитки до плафонов на лампах. Паула Кунде и телевизор с выключенным звуком на стене были единственными цветовыми пятнами.

— Ну заходи уже, — Паула махнула ей длинным поварским ножом. — Мне нужно дорезать овощи, пока вода не выкипела.

Энди открыла дверь до конца. Зашла на кухню. По запаху она поняла, что готовился бульон. От огромной кастрюли на плите поднимался пар.

Паула нарезала брокколи на соцветия:

— Ты знаешь, кто это сделал?

— Что… — Энди поняла, что она имела в виду Капюшона. Она покачала головой, соврав таким образом только отчасти. Капюшона послал кто-то. Кто-то, кого, очевидно, знала Лора. И кого могла знать Паула Кунде.

— У него были такие странные глаза… — Голос Паулы оборвался. — Это все, что я могла сказать легавым. Они хотели, чтобы я поговорила с полицейским художником, но какой смысл?

— Я могла бы… — Эго Энди взбунтовалось. Она хотела предложить нарисовать Капюшона, но не рисовала ничего, даже просто каракулей, с первого года в Нью-Йорке.

Паула фыркнула.

— Господи, девочка. Если бы мне давали доллар каждый раз, когда ты не заканчиваешь предложение, то я уж точно не жила бы в Техасе.

— Я просто… — Энди пыталась придумать какую-то ложь, но потом задумалась, не мог ли Капюшон действительно сначала прийти сюда? Может, Энди неправильно поняла смысл разговора у Лоры в кабинете? Может, Майка послали в Остин, а Капюшона — в Белль-Айл?

Наконец она сказала Пауле:

— Если у вас есть бумага, то, может, я могла бы нарисовать его?

— Вон там, — Паула показала локтем на небольшой столик в конце кухни.

Энди открыла ящик. Она ожидала увидеть там обычный хлам — запасные ключи, фонарик, монетки, горсть старых ручек, — но там оказалось всего два предмета: заточенный карандаш и блокнот для рисования.

— Значит, искусством увлекаешься? — спросила Паула. — Это что-то семейное?

— Я… — И без взгляда на выражение лица Паулы Энди поняла, что опять это сделала.

Она открыла блокнот с кучей белых листов. Энди не стала тратить время на раздумья о том, как будет рисовать и есть ли у нее вообще талант. Не стала она и объяснять Пауле, что только ее самоуверенность позволяет ей думать, что она еще не утратила навык. Она просто надавила на бумагу острым концом карандаша и набросала лицо Капюшона, как она его помнила.

— Да-да-да, — Паула закивала прежде, чем Энди закончила. — Так этот подонок и выглядел. Особенно глаза. О человеке можно очень много понять по его глазам.

Энди поймала себя на том, что всматривается в белый левый глаз Паулы.

Та спросила:

— Откуда ты знаешь, как он выглядит?

Энди не стала отвечать на этот вопрос. Она перевернула страницу и нарисовала другого мужчину — с квадратной челюстью и в бейсболке с Алабамой.

— А что насчет этого парня? Вы его тут видели?

Паула внимательно посмотрела на рисунок.

— Нет. А что, он был вместе с тем?

— Может быть. Я не уверена. — Она судорожно замотала головой. — Я не знаю. Я ничего не знаю, на самом деле.

— Это я уже поняла.

Энди нужно было время на раздумья. Она убрала карандаш и блокнот обратно в ящик. Весь этот разговор уходил куда-то в сторону. Энди была не настолько глупа, чтобы не понимать, что ею манипулируют. Она пришла за ответами, а пока что ей только задавали вопросы.

— Ты похожа на нее, — произнесла Паула.

Энди словно насквозь прошило молнией.

Тыпохожананеетыпохожананеетыпохожанасвоюмать.

Очень медленно Энди повернулась к ней.

— Больше всего глазами, — Паула указала на свои глаза кончиком ножа. — И форма лица, как сердечко.

Энди застыла на месте. Она продолжала прокручивать слова Паулы в голове, потому что ее сердце стучало так, что она почти ничего не слышала.

Глаза… Форма лица…

— Но она никогда