Резня на Сухаревском рынке - Андрей Добров

— Столько людей погибло, — пробормотал он. — Как же вы спите по ночам?

— И еще, — теперь уже мрачно сказал Скопин. — Было еще кое-что.

— Что?

— Рубчик. Во-первых, у меня с ним счеты по другому делу. А во-вторых, нехорошо, если бы такая мразь осталась в живых. Все-таки он изнасиловал Машу. Вы помните об этом?

— Конечно, — сказал Архипов, отметив про себя, что Иван Федорович вдруг снова перешел в разговоре с ним на «вы».

— Вот так, — сказал Скопин.

Архипов покосился на него. Лицо Ивана Федоровича сделалось жестким, как будто каменным. Захар Борисович вдруг понял, что их отношения вот прямо сейчас, в эту самую минуту, подошли к опасной черте. Задай он вопрос, который вертелся на языке, Скопин, вероятнее всего, не ответит, а просто соскочит с пролетки и уйдет. Но это было бы нечестно, особенно теперь, когда благодаря помощи Ивана Федоровича Маша будет освобождена. И поэтому Архипов промолчал. Но Скопин, будто почувствовав, спросил:

— Что еще? Говорите. Давайте закончим со всеми недомолвками. И вы либо примете меня таким, какой я есть, либо…

Архипов решился.

— Иван Федорович… Это не относится к нашему делу… Но… Почему вы избили ту женщину в трактире?

Желваки на скулах Скопина заходили ходуном.

— Это мое дело, — ответил он быстро. — И вам до него нет никакого касательства. Достаточно того, что я жалею о том случае.

Он отвернулся.

В этот момент загремел засов, дверь в воротах отворилась, и женская фигурка выскользнула наружу. Архипов узнал Машу. Она крутила головой в сером платке, а в руках у нее был узелок.

— Идите, — сказал Скопин. — Выпустили уже.

Захар Борисович метнулся вон из пролетки, побежал к Маше и крепко обнял ее.

— Ну вот! — сказал он, совершенно забыв о разговоре с Иваном Федоровичем. — Ну вот, видишь! Смотри, и синяков уже не видно. Поедем скорее.

Маша молча прижималась к Архипову, из ее глаз текли слезы.

Когда они подошли к пролетке, Скопина в ней не было.

Иван Федорович пешком дошел до своего трактира, поздоровался с одноруким стариком, оправившимся от болезни, и заказал водки.

— Закусить-то? — спросил старик.

— Не надо, — ответил Скопин. — Зря только тратиться.

Он медленно выпил первый стакан и подумал, что Мирон, наверное, сегодня за ним уже не придет. Теперь у него было о ком заботиться.

Скопин налил второй стакан и положил ноги в сапогах на лавку. Мимо прошел худой горбун с футляром под мышкой. Это был скрипач Щукин, который играл по трактирам.

— Щукин! — крикнул ему Иван Федорович.

Горбун остановился и улыбнулся Скопину.

— Мое почтение! — сказал он.

Скопин порылся в кармане шинели и бросил на стол двугривенный.

— Сыграй мне «Лучину».

Горбун кивнул и сгреб со стола монетку. Он поставил футляр на табурет, раскрыл его и достал скрипку.

— Что, Ваня, — спросил музыкант, который со всеми в Москве был на «ты», независимо от положения или достатка. — Грустишь, что ли?

Скопин скривился.

— Ну! — ответил он. — Имею право!

Щукин кивнул, натирая смычок камешком канифоли. Потом он приладил скрипку к плечу, склонил голову и начал выводить простую русскую песню.

Иван Федорович выпил второй стакан, оперся спиной о стену и закрыл глаза. Он слушал скрипку и думал — сколько же лет прошло с тех пор? Он ведь и не помнит больше лица Ани. От нее остались только сны. Сны, которых он так боится не потому, что они наполнены кошмарами, а потому, что он чувствует в этих снах огромную вину. За то, что не смог уберечь Аню. И не смог уберечь еще многих и многих. Эта вина и была его самым главным кошмаром, от которого он пытался спастись, заглушая водкой вопль ужаса своей души каждую ночь.

— Ты, Скопин, лишил меня прекрасного дела, — сказал прокурор Шуберт-Никольский. — Я уже не говорю, что количество жертв просто ужасно. Неужели нельзя быть более расторопным — глядишь, пара-тройка человек и выжили бы?

— Виноват, Станислав Григорьевич.

— Виноват. Виноват. Но вот мне иногда кажется, что ты специально проводишь дело так, чтобы преступники… как бы это сказать… понесли кару еще до суда.

Прокурор скептически посмотрел на Ивана Федоровича.

— Мы давеча говорили с тобой о том деле… с младшим Надеждиным.

Скопин внимательно взглянул на своего начальника и кивнул.

— Хотя дело прошедшее, да и, как я говорил, этот Надеждин все равно станет преступником… Но — вот.

Он открыл ящик стола и положил на зеленое сукно лист с печатью.

— Это постановление о возобновлении расследования и необходимости вернуть Андрея Надеждина с места каторги в Москву.

Скопин встал.

— Спасибо, Станислав Григорьевич! Камень с души сняли!

— Погоди. Сядь.

Скопин сел обратно на стул.

— Вот тебе еще одно предписание.

Из ящика появилась новая бумага.

— Что это? — спросил Иван Федорович.

— Здесь написано, что ты командируешься на остров Сахалин, где должен найти осужденного преступника Андрея Надеждина и препроводить его в Москву на доследование.

— Почему я? — удивился Скопин.

Прокурор вздохнул.

— Фамилия Печенькин Лавр Петрович тебе ничего не говорит?

Скопин внутренне подобрался.

— А что?

— Говорит или нет?

— Не помню.

Шуберт-Никольский поморщился.

— Ну, вспоминай! Я тут с тобой не в игрушки играю.

— Шулер?

— Именно. Недавно был задержан во время облавы на очередной «мельнице». И вот, когда его прижали, дал показания на судебного следователя Скопина Ивана Федоровича, который обманом завлек некоего школьного учителя Грюбера, опоил его, а потом и отравил.

— Сволочь, — процедил сквозь зубы Скопин.

— И вот теперь Министерство внутренних дел хочет отомстить тебе за ту историю с Михеевым и поддельными желтыми билетами. А если они в тебя вцепятся, то… Я уж не вспоминаю про реформу… Представляешь, если ты попадаешь им в лапы, но не как судебный следователь, а как простое частное лицо?

— Да уж, — поник Скопин. Ему отчаянно захотелось выпить. Прямо сейчас.

— Так что — на Сахалин, Ваня! Поезжай из Одессы на пароходе. Это займет много времени, а там, глядишь, все забудется. И чем больше ты проведешь времени в поисках своего Надеждина, тем, поверь, лучше. Я уже выписал тебе очень солидную сумму на расходы и не удивлюсь, если ты с такими деньжищами сбежишь в Америку. Во всяком случае, человек предприимчивый на твоем месте так бы и поступил.