Выгодный риск - Антон Чиж

– Нам бы сюда полицейскую собаку, – мечтательно сказал пристав. – Говорят, в Петербурге завели. Исключительные результаты показывает. Ищет преступника по горячим следам. Что твоя легавая идет по следу зайца. Может, и нашли бы…

Пушкин смотрел, как городовые кланяются снегу и уходят все дальше.

– Здесь ничего не найдем, – резко сказал он. – Отзывайте городовых.

Носкову не то чтобы хотелось найти еще труп, но бросать на середине начатое дело было не в его правилах.

– Отчего вы так полагаете?

– Ее тело не здесь.

Новость была не слишком веселой, но обнадеживала: быть может, участку не достанется.

– Неужто баронессу убили?

– Вероятность крайне высока, – сказал Пушкин так, будто ему и дела не было до этой смерти. – Примерно девяносто один процент.

Откуда чиновник сыска выискал эту цифру, пристав и думать не хотел. Ему виднее. Главное, чтоб его участок обошло стороной.

– Зачем же даму убивать? – только спросил он.

– Чтобы избежать невыгодного риска…

Носков окончательно перестал понимать, о чем идет речь. Но виду не подал, а многозначительно кивнул.

– Может, еще Верхний пруд обыскать, Алексей Сергеевич?

– Бесполезно.

– Как скажете… Может, поясните?

– Алабьев пришел оттуда, – Пушкин указал большим пальцем за спину, в сторону Горбатого моста и третьего, самого маленького пруда.

На всякий случай пристав оглянулся.

– Как вы узнали?

– На берегу нетронутый снег. Следов нет.

– Метель задула…

– Остались бы ямки. Их нет. Я проверил.

Пристав как-то упустил это обстоятельство и был вынужден согласиться.

– Как же он оказался у проруби?

– Алабьев спускался там, где низкий берег. Как раз это место до проруби Корнеич тщательно расчистил для визита мадам Андреевой и ее учениц. Расчистил вместе со следами Алабьева и того, кто с ним был.

У Носкова все-таки была последняя надежда, что почетный житель его участка умер от собственной глупости.

– Может, не убивали его? – осторожно спросил он.

– Факты говорят обратное.

– Какие факты, Алексей Сергеевич?

– Если бы Алабьев выронил бутылку сам, она воткнулась бы в снег, а не лежала бы точно по линии тела у его подметок.

– И что в этом такого?

– Ему нанесли удар по затылку, после чего окунули головой в прорубь. Чтобы захлебнулся. Бутылка осталась лежать там, где выронили после удара… И карманы.

– А с карманами что? – спросил пристав, поражаясь простоте и очевидности факта, на который он внимания не обратил.

– Карманы пустые, – ответил Пушкин. – Видели, я проверял. Так не бывает. Ни клочка, ни бумажки, ничего. Вычищено.

Про себя признав полную победу сыска, Носков хотел уточнить, для чего убийце такие хитрости. Но его опередили.

– Баронесса, о которой вы спрашивали, Михаил Николаевич, убита до того, как Алабьев и его спутник оказались здесь. Они пришли вдвоем.

– Вдруг спаслась, ну хотя бы сбежала…

– Тогда Алабьев остался бы жив.

– Почему?

– Его смерть имеет смысл в том случае, если баронесса мертва…

Говорил Пушкин с некоторой ленцой. Как показалось приставу. И он поверил, что так случилось: лежит где-то тело мадам и дожидается, пока его найдут.

Месье Жано, вслушиваясь в быструю русскую речь, не понял почти ничего. Ему захотелось принять участие в разговоре.

– Полицейские ищут тщательно, отличная школа, – сделал он комплимент.

– Что он сказал? – спросил пристав.

– Месье Жано говорит, что ваши городовые отлично обучены, – перевел Пушкин.

Такие слова как медом помазали исстрадавшуюся душу Носкова.

– Стараемся нести службу как должно, – сурово сказал он.

Месье Жано отдал ему поклон вежливости.

– При парижской полиции открывают кабинет идентификации преступников по методу нашего ученого Альфонса Бертильони, – с исключительной скромностью сказал он. – Самый передовой метод выявления преступников. Скоро такие кабинеты будут в каждом французском городе.

Пушкин слышал о бертильонаже, но из вежливости спросил, в чем он заключается. Месье Жано, которому наконец дали слово, стал описывать блестящую идею: если измерить тело и лицо человека по нескольким десяткам параметров, то обнаружится, что двух одинаковых людей нет. Всегда найдется различие. Стоит данные измерения занести в специальную карточку и собрать этих карточек достаточно много, определить преступника будет нетрудно. Просто замерив со всех сторон.

Пристав стеснялся просить перевод, многозначительно кивал, но понял только, что речь шла об измерениях.

– Измерения, да-да, они нужны, – заметил он.

– Интересная гипотеза: двух совершенно одинаковых людей нет, – сказал Пушкин. – Нам нужна ваша методика, месье Жано. Прямо сейчас.

Французу оставалось сожалеть: для бертильонажа требуются особый кабинет и приборы измерения, точная методика и грамотно составленная картотека. Откуда им взяться в заснеженной России…

Фигурки городовых еле виднелись у дальнего конца пруда. Пушкин повернулся к ним спиной.

– Время вышло. Отбой, Михаил Николаевич…

Свисток всегда при полицейском. Носков дал пронзительный сигнал. Городовые оглянулись и поплелись обратно.

К пруду подходила масленичная процессия. Впереди шла крупная дама. Она с видимым усилием несла шест, на котором болталось чучело Масленицы. Ей было нелегко, еще несколько дам мешались у нее под ногами. Она что-то крикнула, Корнеич бросил лопату и побежал на помощь.

– Что это такое? – спросил месье Жано, наблюдая диковинную русскую традицию.

– Проводы Масленицы, – ответил Пушкин, стараясь понять, что ему показалось странным в кукле.

– Куда провожают эту куклу?

– Дамы утопят ее в проруби. В которой захлебнулся месье Алабьев.

Месье Жано не смог скрыть изумления:

– Дамы? Топить? Зачем?

– Чтобы весна пришла. Язычество не до конца улетучилось из нашего народа.

Вернулись городовые, встали кружком, поглядывая на господ и пристава.

– За санитарной каретой пошлю, как дамы наиграются, – сказал Носков, намекая, что делать тут больше нечего.

– Да, конечно.

– Оставляю Татарского и Тараскина…

– Благодарю.

Пристав понял, что его не слышат. Пушкин почему-то наблюдал за процессией. Не замечая ничего. Даже месье Жано, который по-французски осуждал подобную дикость нравов. Какой порядок ожидать, если дамы топят невинную куклу, а полиция смотрит и посмеивается. Ужасно, господа, ужасно…