Резня на Сухаревском рынке - Андрей Добров

— Может, дорезать его, раз молодой не сумел? — спросил он.

Маркел тяжело вздохнул.

— Святая божья матерь, — сказал он тихо и потер подбородок. — Святая божья матерь! Знаешь, Проша, я вчера спать ложился. Лежу, глаза закрыв, а передо мной рожи дьявольские плавают. Скалятся, пугают. Страшно мне стало… У тебя, Проша, так бывает? Видятся тебе перед сном черти?

— Бывает, Маркел Антонович, — с серьезным видом кивнул Прохор. — Я молитвы читаю. Отче наш. Богородица, дево, радуйся. Читаю, пока не усну.

Маркел кивнул.

— И я читаю. Но тут подумал — это ад мне видения свои посылает. За грехи мои. Видно, ад уже близко, а грехи тяжки, — он взглянул на Прохора. — Тяжки мои грехи, отвечай?

Прохор Силантьевич аж крякнул от такого подвоха.

— Ну, — неуверенно начал он, — какие твои грехи, Маркел Антонович? Строг ты, но ведь и жизнь с нами строга. А ежели ты и согрешил, так сироты тебя отмолят. Чай, ты два приюта на свой кошт содержишь. А это — любой скажет — для спасения души первое дело. Сиротские молитвы Богу в уши первыми попадают.

— Да? — с сомнением произнес Маркел Антонович. — Думаешь, так? Не знаю. В общем, вчера я Богу и себе обет дал — все, больше ни одной человеческой души не погублю. Отмаливать буду. В Иерусалим с паломниками пойду, к святым местам.

— Когда? — вырвалось у ошарашенного Прохора. Он совершенно не ожидал такое услышать и пытался сообразить, как этот поворот отразится на его собственной судьбе. Тут же в глубине его сознания мелькнула мысль: а не время ли прибрать к рукам все хозяйское дело? Но Прохор тут же задавил это невольное ликование — вдруг старый кот его просто испытывает? Поэтому Прохор тут же одернул себя и сделал каменное лицо.

Маркел пожал плечами и откинулся на спинку стула.

— Может, завтра… А может, до весны подожду. Что, Проша? Что ты как колода сидишь?

— Значит, никого резать не надо? — осторожно спросил Прохор.

Маркел Антонович вынул из кармана халата круглую табакерку, усыпанную рубинами, с легким щелчком открыл ее и сунул в нос щепотку табака. Чихнув несколько раз, он утерся тонким батистовым платком.

— И все же нехорошо, — сказал он вдруг своим привычным голосом. — Нехорошо. Если его возьмут… тот же Скопин из него всю душу вытрясет. А потом пойдет сюда. Правда, Проша?

Тот кивнул.

— Тогда сделаем вот как: сам я на душу греха этого брать не буду. Но если вдруг найдется какой человек, который вдруг… совершенно случайно и по собственной воле пришибет этого мерзавца, то мне и дела до того не будет. Потому как это не от меня уже зависит. Если Бог захочет, значит, так тому и быть. Он управляет рукой каждого.

Прохор почтительно покосился на Маркела Антоновича. Вот ведь проныра! Сумел свои собственные грехи на Бога переложить! И чего он после этого про муки адские тревожится? Ведь попади хозяин в ад, он и самого сатану надует и на себя работать заставит!

— Понятно, Маркел Антонович, — сказал Прохор, вставая.

Человек, чью судьбу они решали, лежал в полной темноте в кровати с открытыми глазами. Дьявольское возбуждение, которое трясло его с момента, когда он обнаружил в своей гостиной нежданного гостя, прошло. И хотя Сбежин страшно устал, уснуть он не мог — и из-за перевозбуждения, и потому что раненое плечо болело. Когда он сам вонзал себе клинок в руку, боль не казалась такой мучительной, но теперь Леонид Андреевич понял, что перестарался. А еще было жаль бархатного пиджака.

Он со стоном сел на кровати и схватился здоровой рукой за стену. Что за жук этот следователь! Сбежин впервые вдруг почувствовал, что его уверенность в собственной неуязвимости поколебалась. Он нарочно спросил про жену или это была импровизация? Когда эти ищейки пришли в первый раз, Сбежин решил поиграть с ними и даже показал кинжал. Но вдруг это было ошибкой? Почему он не избавился от катара сразу, после кладбища?

— Нет-нет, — пробормотал Леонид Андреевич. — Глупости.

Он спустил ноги с кровати, зажег лампу и подошел к зеркалу. Всмотрелся в свое отражение.

— Глупости, — сказал он зеркалу. — Посмотри сам. Тебе надо думать не про следователя, а про дядю. Ох, дядя! Как это подло с твоей стороны — присылать ко мне убийцу. Мерзко. Мерзко.

Он оглядел спальню, потрогал пальцами раму зеркала, снова встал и подошел к кровати. Запустив руку под подушку, Сбежин вытащил кинжал. Щелкнул пружиной, раскрыв лезвия. Потом нажал на потайную кнопку, заставив их сложиться снова.

— Завтра, — сказал он кинжалу. — А судейские пусть роют. Ничего они не поймут, правда?

Он хотел позвать горничную, но вспомнил, что она не придет.

В доме Скопина Архипов, кроме хозяина и его денщика, застал сидевшего за столом маленького бородатого старичка со слезящимися злыми глазами.

— А где доктор? — спросил Захар Борисович.

— Повел нашу подопечную на опознание покойника. Хоть и ночь, но мне хотелось бы побыстрей получить некоторые ответы на вопросы, — ответил Скопин. — А вы нашли свою шляпу?

— Да.

Архипов расстегнул сюртук и сел в кресло, приняв от Мирона стакан чая. Скопин повернулся к старику:

— Это важно, так что слушай внимательно.

Старичок помотал головой:

— Нет, ты мне точно скажи — я пятерку свою получу? И когда?

Скопин поморщился и достал из кармана свою трубку.

— Мирон! Посмотри там… где надо. Наскребем мы пятерку?

Казак, не говоря ни слова, вышел в соседнюю комнату.

— Долго с ним не разговаривай, — продолжил Скопин. — Нам надо, чтобы он зашел за тобой в лавку. У тебя же там есть кладовка хоть какая-то?

— Есть камора, — кивнул Ионыч.

— Хорошо. Мы будем сидеть там. Заходишь. Мол, засунул куда-то, найти надо.

— А ему-то зачем за мной идти?

— Ну, попроси его свечку подержать, посветить. Темно, мол.

— Хорошо, — снова кивнул старик.

— Мы у двери будем. Там дверь есть?

— Есть, конечно.

— Ага. Ты сразу вперед проходи мимо нас. А как только этот человек сунется в каморку твою, тут мы его и переймем. Все понял?

Вошел Мирон, положил перед стариком на скатерть две мятые рублевые бумажки и горстку мелочи.

— Считай.

— На паперти, что ли, стоял? — спросил старик недовольно, пересчитывая монеты. Мирон, не ответив, наблюдал, чтобы счет сошелся. Наконец вздохнул и ушел на кухню кипятить чайник.

— Продешевил я, — сказал сварливо старик. — Мы так не договаривались, чтобы жизнью рисковать. Одно дело сообщить, а другое…

Скопин легонько стукнул кулаком по столу.