В долине солнца - Энди Дэвидсон

будто зубам не оставалось ничего иного, кроме как глодать собственный рот, или как если бы механизм какого-нибудь огромного двигателя вращался лишь чтобы просто шуметь. Голод сопровождался новыми болями в ноге и боку, уже знакомой скованностью в суставах и сухостью кожи. И еще зудом. Со стороны соседей по кемпингу доносились голоса людей, готовивших себе ужин. Тревис чувствовал запах бобов, бекона, хот-догов и видел маршмеллоу, загорающиеся на концах палочек. Он сидел и курил, наблюдая и прислушиваясь, и все это время его желудок не переставал урчать, но вовсе не из-за бобов с беконом.

«Нет, – подумал он. – Нет. Просто жди. Держись. Само пройдет, вот увидишь».

Но он, конечно, знал, что это не так. Зато это терзало Рю – то, что она слышала такие его мысли.

«Не пройдет, – предостерегла она. – Нет. Разве по мне этого не видишь? Я нужна тебе, Тревис. Я нужна тебе, чтобы ты был тем, кто ты есть. Тем, кем я тебя сделала».

Но Тревис не обращал на нее внимания. Он сидел и курил, трясясь от голода. Вскоре кемпинг затих, свет мало-помалу погас.

Он докурил последнюю сигарету и, поднявшись, побрел обратно.

В свою пещеру.

В свою гробницу.

Воскресенье

19 октября

После церкви Аннабель достала шесть разноцветных рождественских гирлянд из шкафа на чердаке фермерского дома и натянула их вдоль сетчатого забора перед бассейном. Сэнди ей помогал. Он держал гирлянду, будто патронташ, и отматывал матери необходимую длину, когда та его просила. Пока они таким образом двигались вдоль забора, Аннабель продевала шнур в звенья спокойно и терпеливо, как когда-то ее бабушка шила одеяло. Работали они в основном молча. Мальчик вообще помалкивал все утро. Он мало разговаривал за хлопьями и не пел гимны в церкви, что было странно. Аннабель, может, и ненавидела собственный голос, когда пела в церкви, но ей нравилось слушать Сэнди. Поэтому ее огорчило, что в это утро он не пел.

– О чем думаешь, именинничек? – спросила она.

Он ответил медленно и, как обычно, вопросом. Сэнди вообще предпочитал ответам вопросы. Она всегда считала это одним из его лучших качеств.

– Он не вернется, так ведь?

«Он. Ковбой». Но он же не был ковбоем, так ведь? Не настоящим. Как странно. Аннабель удивилась, что не могла вспомнить его имени. Оно вертелось у нее на кончике языка, и только теперь она осознала, что не вспоминала о Тревисе – Стиллуэлле, Тревисе Стиллуэлле – все утро. Ее сердце забилось быстрее, а когда она открыла рот, чтобы ответить сыну…

«Нет, потому что я сказала ему уехать. Потому что от него были проблемы. Большие проблемы».

…то обнаружила, что этого она тоже не помнила.

«Красное», – подумала она, но это ничего ей не говорило.

Кожа, доски, кемпер, пирожное.

Вдруг у нее под джинсовой блузкой выступил пот. В голове у нее было пусто, точно в отбеленном бассейне перед ней, и она опасалась в него свалиться. Она помнила одно: в то утро она видела, как Стиллуэлл стоял в поле и смотрел за тем, как восходит солнце. Продолжая заниматься гирляндами, она дала единственный ответ, в котором была уверена. И произнесла его так спокойно, как только могла:

– Вряд ли.

Мальчик, к ее удивлению, лишь отозвался:

– Может, и к лучшему.

Она опустила гирлянды.

– Почему ты так говоришь, милый?

Он ответил не сразу. Но выражение его лица – с легкой морщинкой на переносице, плотно сжатыми губами – указывало на то, что он принимал решение: какую часть правды ей рассказать? Она видела это выражение в день, когда ее вызвали в школу из-за его драки с Роско Дженкинсом.

– Там было что-то плохое, – сказал наконец мальчик. – В его кемпере.

Аннабель почувствовала, как у нее по рукам и шее побежали мурашки.

Сэнди продолжал развешивать гирлянды по забору.

– В каком смысле «что-то», милый?

– Ничего, – ответил он после небольшой паузы. – Может, мне просто дурной сон приснился.

«Что-то, – подумала она. – Что-то плохое». Но выпытывать не стала. Она рассудила, что лучше действительно считать это просто дурным сном.

– Ладно, – сказала она. – Он уехал. Но у нас тут вечеринка, так что нужно готовиться.

Мальчик кивнул, но даже не улыбнулся.

Когда они закончили с гирляндами, Аннабель протянула провод из бассейна к розетке в портике прачечной. Зажгла ее и обрадовалась тому, что хотя бы половина лампочек была в рабочем состоянии. Пока мальчик ходил от одной лампочки к следующей, шевеля ими, будто это были расшатанные зубы, Аннабель зашла за мотель и оглядела пустое пространство, где раньше стояли ковбойский пикап с кемпером. Позже Диего и Росендо привезут гриль на «Эль Камино». Диего предложил пожарить бургеры с сосисками. Джек Муни должен был приехать в два, наполнить бассейн, разобраться с насосом и сделать все как надо. Аннабель стояла на пустой стоянке для трейлеров и смотрела на пустынные просторы Техаса, где от холмов до грани выцветшего голубого неба простирался кустарник. Те, кто собирался приехать, будут здесь только через пару часов, но пока она была с сыном одна.

«А иногда, – подумала она, – быть одной хорошо».

И безопасно.

В смотровой было холодно даже в тяжелой дубленке, которую Ридер привез из Уэйко. Он снял шляпу и положил ее на ближайший табурет, когда судмедэксперт, мужчина по фамилии Альварес, поднял покрывало, явив мертвую девушку, лежавшую на столе. Ее лицо и часть шеи почернели и обуглились. Кожа на губах расплавилась на зубах. Один глаз отсутствовал: глазница была пуста.

– Мы, кажется, ищем ветер в поле, – заметил Ридер Сесилу в то утро, глядя на присланную по факсу фотографию мертвой девушки, отправленную рано утром.

– Она вроде подходит по всем параметрам, – отозвался Сесил. – В последний раз ее видели в баре.

– Слишком мерзко, – сказал Ридер. – Даже чудовищно.

Зернистая черно-белая фотография была взята из выпускного альбома. На ней изображалась улыбающаяся девушка, которая стояла, прислонившись к дереву.

– Не нужно нам обоим ехать, – решил Ридер. – В дивизии уже теряют терпение. Лучше начни разгребать завалы. К тому же тебя бы только зря укачало.

– Мне два раза повторять не надо, босс.

Альварес сдвинул покрывало до самых ступней девушки. Ее ноги от колен были также обожжены, мышцы, плоть и кость сплавились воедино. Выше колен проходила граница, за которой прекращались ожоги; она была резкая, как линия загара. «Примерно в том месте, докуда доставала юбка», – подумал Ридер.

– Родители опознали? – спросил он.

– За час до вашего прихода, – ответил Альварес. – Когда я откинул покрывало, мать… – Он покачал головой.

– В факсе, что вы отправили,