До последнего удара сердца - Юлия Алейникова

– Ну, да. Наверное, – поддержала его шутку Женька и бросилась собираться.

– Мария Юрьевна, вы не волнуйтесь, смотрите в камеру, ведь главное не чтобы гладко получилось, а чтобы от души, от всего сердца, – успокаивающе поглаживая по спине пожилую женщину, объясняла Женя. – Почувствовав вашу боль, каждый зритель захочет помочь, поддержать вас. Ну, начали?

Женя с оператором разместились в скромной гостиной семьи Шерстневых и готовились начать съемку. Мария Юрьевна, крепко сжав в кулаке платочек, кивнула.

– Ирочке всего двадцать три было, когда у нее проблемы с почками начались. Совсем молоденькая, – тихим, взволнованным голосом проговорила Мария Юрьевна. – Состояние дочери быстро ухудшалось, сначала диализ назначали, потом сказали, пересадку надо делать. Нам сразу объяснили, что донора годами ждут и не всегда успевают дождаться. Что лучше, если кто-то из родственников станет добровольным донором.

– Кто вам это говорил? – строгим голосом из-за кадра спросила Женя.

– Врач, – взглянула на нее растерянно Мария Юрьевна. – Когда мы на консультации были, в НИИ.

– А вы фамилию врача помните? – спросила Женя, ободряюще кивая.

– Да. Дробышева, – снова опуская глаза на руки, ответила Мария Юрьевна, потом, тяжело вздохнув, нерешительно взглянула на Женю, снова на руки, а после вдруг заговорила злым, решительным голосом: – Это она нас уговаривала. Мол, не найдете донора, дочь потеряете. Несколько раз нас вызывала. Торопила, запугивала. А кого мы найти могли? Денег у нас нет, здоровья тоже, у меня гипертония, у мужа астма, да еще всяких болячек миллион. Оставалась только Галя. Дочка моя старшая. – Мария Юрьевна судорожно вдохнула, подняла лицо к потолку, но смогла с собой справиться. – Она тогда уже замужем была, дочка у них с мужем подрастала, Олеся. И она сама вызвалась. Олежка, муж ее тогдашний, сперва против был, а потом согласился. Анализы сделали, все подошло. Ирочка, бедняжка, с одной стороны, обрадовалась ужасно, с другой стороны, переживала, что сестра из-за нее инвалидом останется. Галя всего на пять лет старше Иришки была.

– А дальше? – мягко подтолкнула женщину Женя.

– Дальше операцию сделали. Только Ирочка умерла, а Галя на всю жизнь инвалидом осталась! – Вот тут нервы Марии Юрьевны сдали окончательно, и она, согнувшись пополам, уткнулась лицом в колени.

Мария Юрьевна плакала, оператор снимал. Наконец, Женя не выдержала, махнула ему рукой, чтобы заканчивал, и, подсев к Марии Юрьевне, обняла ее за плечи. Что сказать матери, пережившей такую трагедию, Женя не знала, а потому просто сидела и гладила ее сгорбленную спину. Минут через десять Мария Юрьевна немного успокоилась, смогла взять себя в руки, и съемка продолжилась.

– Что было дальше? – тихим, ласковым голосом спросила Женя, постаравшись выразить интонацией все свое сочувствие и понимание.

– Ирочку похоронили. Галя осталась инвалидом. Она плохо себя чувствовала, тяжело восстанавливалась после операции, а когда выздоровела, от нее Олег ушел. Сказал, что она сама во всем виновата, что он предупреждал. Что ему нужна жена, а не домашний лазарет. Олесе, правда, он помогает исправно, на каникулы ее забирает, в отпуск с собой берет. Она к другим бабушке с дедушкой часто в гости ездит. И новая жена Олега не возражает. Хорошая попалась женщина, Галю очень жалеет. – Мария Юрьевна снова заплакала, но на этот раз тихо и не пряча глаз. – Галеньке, правда, повезло, через пару лет встретила хорошего человека на работе. Любит он ее, заботится, поженились они. Но вот только деток у них нет и уже никогда не будет, а ему очень хочется. Он Гале ничего не говорит, но мы все видим, и дочка переживает. Ведь если бы Ирочка жива была, тогда ладно! А так? И Ирочки нет, и Галя, бедная… – Договорить она не смогла.

– Скажите, а когда вы заподозрили неладное в Ириной смерти? – осторожно вернула Марию Юрьевну к теме интервью Женя.

– Что вы, мы ничего не заподозрили. Нам бы такой ужас в голову не пришел! – вскинула мокрые, опухшие глаза Мария Юрьевна. – Это все Константин Петрович, Михайлов. Это он позвонил нам, объяснил, что его сын недавно умер во время пересадки, сказал, что очень надо ему с нами встретиться, – промокая платочком глаза, говорила женщина. – Мы, конечно, согласились, общая беда, как тут откажешь? Но когда он стал объяснять, зачем пришел, у мужа чуть инфаркт не случился. Ведь он уже все выяснил, прежде чем к нам прийти. И о том, что человек лежал в палате интенсивной терапии после удачной пересадки, когда наша Ирочка в морге уже была, и о том, что других доноров не было и органы не привозили. Все знал. И бумаги какие-то показывал, да мы от ужаса и рассмотреть-то толком ничего не смогли. Он говорит, таких, как мы, еще есть несколько человек, нельзя, говорит, простить смерть наших детей, бороться надо, в суд идти. Мы, конечно, согласились. Потом он еще несколько раз приезжал, мы заявление составляли, в полицию, в прокуратуру, в комитет здравоохранения. А спустя неделю, а может, две, звонки начались, стали нас запугивать, Гале с Олесей угрожать. Это еще при Олеге было. Он тут же велел все заявления забрать, сказал, мало того, что мы его жену инвалидом сделали, так еще и ребенка хотим сиротой оставить. Так ругался! Мы, конечно, послушались. Ирочку все равно не вернешь, а дочка с внучкой и так настрадались! – Теперь Мария Юрьевна не плакала, а говорила взволнованно, торопливо, словно оправдывалась. – После Михайлов к нам несколько раз приезжал, стыдил, требовал, уговаривал, но Олег тогда с ним здорово поругался, велел нас в покое оставить. Ну, Константин Петрович и сдался. А потом мы узнали, что его убили. Ужасно! Такая трагедия! Мне говорили, его жена совсем одна осталась. У меня хоть Галенька, Олеся, муж жив, слава богу. А она одна! Ужасно, – женщина покачала опущенной головой.

– Вы знаете, что случилось с врачом, убившим вашу дочь? – На этот раз голос Жени звучал твердо и даже жестковато, и Мария Юрьевна от такой перемены даже вздрогнула. Она взглянула на журналистку испуганным, растерянным взглядом.

– Ее уволили, – неуверенно проговорила она, – а ее мужа посадили? – Слова прозвучали скорее вопросительно.

– Вы правы. Но мы нашли эту даму, – слегка приврала Женя в свете грядущего эфира и несомненности обнаружения Дробышевой. – И всех пострадавших от ее действий бывших доноров и их семьи. Теперь, когда этим вопросом занимается наш телеканал и вам ничто не угрожает, вы готовы довести до конца дело доктора Дробышевой, заставить ее ответить за свои преступления? – В голосе Жени звучала такая скрытая сила, в нем было столько призыва к мести и настолько явственно слышалась жажда крови, что глаза тихой, несчастной Марии Юрьевны вспыхнули, словно отражением чужого пламени, и она решительно и даже кровожадно ответила:

– Да, мы готовы!

Интервью закончилось.

– Уф. Ну и работенка у нас с тобой, – заходя в лифт, поделился с Женей оператор Дима. – Такого на интервью наслушаешься, пока сюжеты снимаешь, что без снотворного не заснешь. Ты-то как спишь? – взглянул он искоса на девушку.

– Как убитая, – несколько раздраженно ответила та. – Я за день настолько эмоционально выматываюсь, что к вечеру у меня уже все рецепторы душевные просто атрофируются. И потом, ты же и половины не видишь и не слышишь, что на мою долю выпадает. К тому же я уже поняла, если начинаешь чужую боль на себя брать, переживать, сострадать, то все силы на эти сострадания и уходят. А я решила, что лучше я их на действенную помощь кидать буду, – объясняла Женя. – Мне, конечно, людей по-прежнему жаль, и не меньше твоего. Только я учусь свое сострадание и боль в действия превращать.