Агония - Николай Леонов

Костю Воронцова похоронили. Волохов, как и положено начальнику, сказал речь, из которой субинспектору стало ясно, что Костя был душой светел, долг свой перед людьми понимал правильно и молодые должны брать пример с безвременно ушедшего товарища.

Якова Шуршикова, некогда грозного Корнея, ждал суд. Одессита и Ленечку взяли на вокзале, не дали уйти из Москвы, арестовали несколько жуликов рангом пониже, шестеро совсем никчемных (кражонки за ними числились — в руки взять нечего) явились в милицию с повинной.

“Цена за жизнь Кости Воронцова”, — рассуждал субинспектор и сегодня, как никогда, понимал, что обманывает себя. “Лишить их знамени, — говорил Костя. — Не свободные люди они, а в угол загнанные, вытащить их оттуда, вытащить, заставить верить в доброту человеческую...”

И уже доходили до субинспектора слухи: треснул воровской мир в столице, разваливается.

“Теперь у меня новый начальник!” — тоскливо думал Мелентьев, не признаваясь, что не “новый” его волнует, а вина перед Костей, которого нет и уже не будет никогда.

Сурмин вошел стремительно, повел плечами, вздрогнул так, словно очень горькое проглотил, и сказал:

— Вооруженное нападение на Пресне, есть тяжелораненые.

— А вы думали, уважаемый... — доставая из стола пистолет, спросил Мелентьев, встретился взглядом с Сурминым, замолчал и подумал: “Три месяца назад я его с ложки кормил...”

Они уже подъезжали к Пресне, когда Сурмин положил руку на плечо Мелентьева и сказал:

— В главном Воронцов был прав: мы должны быть добрее и терпеливее.