От самого темного сердца - Виктория Селман

дел… Решил, что пора тебе все узнать, пока не поздно.

Меня словно бьет током. Зажимаю свободную руку коленями, чтобы не так дрожала.

– Пора узнать о чем?

Он откидывается на спинку, закидывает голень на колено. Так любил сидеть мой дедушка.

– О скелетах в шкафу. – На его губах блуждает улыбка.

Глава 63

Все замирает. В воздухе слышен электрический треск, мое дыхание, мое сердце, мой пульс.

– Ты о…

– Пора тебе узнать, – повторяет Мэтти.

Он явно наслаждается происходящим, а я думаю только об одном: Мэтти Мелгрен заслуженно провел последние двадцать лет в тюрьме. Зря я себя мучила. Я все правильно сделала.

Мне нужно больше. Почему он убивал? Почему не тронул нас? Мы нужны были ему только как прикрытие? Или он искренне любил маму и меня?

Неужели каждый раз, когда Мэтти не приходил к нам, он шел убивать? Чем он был занят в тот день, когда мне вручали грамоту? Что он праздновал, когда принес шампанское?

Он был мне как отец, а я? Была я ему как дочь? Кем он меня считал?

Мне нужны даты и детали. Я должна его понять.

Боюсь нарушить молчание, разрушить магию, спугнуть его. И все же что-то меня тревожит, как застрявшее между зубами зернышко.

– Почему сейчас?

Меня не убедило объяснение о том, что ему недолго осталось. Оно подразумевает сострадание, на которое Мэтти не способен.

– Говорил со священником, – поясняет Мэтти.

Вскидываю бровь. Так я и поверила… Но ничего не говорю, чтобы не провоцировать.

– Наверное, ты подозревала…

Я качаю головой:

– Нет, только когда…

Он фыркает. Глаза полузакрыты.

– Я и сейчас не могу поверить. То есть… после всего, что…

Осознание наваливается, давит на грудь. Он всегда знал. Поэтому позвал меня сейчас? Чтобы отомстить мне?

– Я долго не мог поверить, – говорит Мэтти. – У меня оставались сомнения, но все логично. Темная сторона. Злое начало. Еще сыграл инстинкт самосохранения.

У меня горят щеки, в голове проносятся картины из нашего общего прошлого. Я действительно радовалась, когда обидела Салли Снайдерс, и поделилась этим секретом только с ним. Все мои колкости про Деса, как я была с ним жестока. И с мамой… Нет, он не знает, но мог догадываться…

Я говорю себе, что сделала это ради нее, и тут же голос в моей голове шепчет: «Все равно сделала».

Мэтти что-то говорит, и я заставляю себя сосредоточиться. Мы разговариваем в последний раз. Я не должна пропустить ни слова.

– …в душе меня ненавидела. Злилась, что мне достается все самое веселое.

– Веселое?

Меня тошнит, на шее бьется жилка.

– Я долго боролся с собой, пытался подавить импульсы. Изо всех сил старался выглядеть нормальным. Напряжение росло, копилось, я готов был взорваться.

Он делает паузу, смотрит на колени и впервые сбрасывает маску. Еще немного, и можно решить, что ему стыдно.

– А затем, – он поднимает голову, но в глаза мне не смотрит, – я встретил твою маму. Мои молитвы были услышаны.

– Она помогла тебе выглядеть нормальным, – заканчиваю я, убеждаясь в правоте своей теории. – Вот зачем мы были тебе нужны. Семья «под ключ» – лучшее прикрытие.

Он поводит плечом:

– Да, был определенный плюс.

– Плюс? – повторяю я, как попугай. – Ты больной!

Мэтти ухмыляется, щелкает языком:

– Так все говорят. Только она тоже была больна. Не меньше моего.

Она?!

– О чем ты?

Он меняется в лице. Ни следа промелькнувшего смущения, одно только безудержное веселье.

– В полиции думают, что убийства начались в восемьдесят первом. Нет, намного раньше.

Может, рак повредил ему мозг? Он сам не свой. Сложно успевать за ходом его мыслей. Только мне нужны ответы. Если удастся рассказать о других жертвах…

– Когда ты начал убивать?

– В семьдесят седьмом. Еще в Америке, в Чарльзе. Хорошенькая брюнетка с прелестным зазором между передними зубами. Ты тогда была совсем маленькая. Мы с твоей мамой расстались на время, а потом сошлись снова. Когда она забеременела, мы старались держаться подальше друг от друга, однако притяжение между нами было слишком сильным. Как электричество. Как дурман.

Он ждет моей реакции, но я плохо соображаю.

– Не понимаю. Ты сказал, что она стала ответом на твои молитвы. Помогла тебе побороть свою… тягу.

Отвратительное слово застревает в горле, вызывая спазм.

Мэтти расплывается в недоброй улыбке, сверкает белыми зубами.

– Я сказал, что боролся со своими позывами, пока не встретил твою маму…

Его интонации, вздернутый подбородок. Театральная пауза.

Желудок сжимается, волна кислоты поднимается по пищеводу.

– Не понимаю, – повторяю я, хотя начинаю догадываться.

– Я думал, что со мной что-то не так, что я инопланетянин, существо другого вида. А затем встретил Амелию-Роуз. Я считал себя злым, только, боже мой, я и рядом с ней не стоял. Эта жестокость, презрение ко всему живому…

Я с такой силой бью кулаком о столешницу, что дребезжит разделяющее нас стекло.

– Не смей! Не смей притворяться…

Я срываюсь на крик, а он спокоен, как летний день.

– Никакого притворства, Софи. И не говори, что купилась на ее лицедейство. Она вела себя как святоша. «Не суди никого, если не был на его месте», – подражает он маминому голосу. – Это она взяла из «Убить пересмешника». Вы же в школе изучали? Не узнала цитату?

Я успокаиваюсь, дыхание выравнивается.

– Может, ей недоставало оригинальности, только это не преступление.

– Нет. Зато много говорит о характере. Только аморальные люди прячутся за чужим морализаторством. – Он цокает. – Бедный твой папаша… – Изображает пальцами кавычки. – «Папа».

Напряжение возвращается, голова уходит в плечи.

– Что это значит?

Он искренне удивляется:

– Ты не догадывалась?

Не отвечаю. Прищуриваю глаза. Все козыри у него на руках.

– Бедняга так радовался, что окольцевал твою маму, едва она сообщила ему о растущем животике. Это единственное, что я никогда не мог ей дать, и единственное, что она не могла во мне принять. Твоей маме брак обещал свободу. Для меня – был западней.

Я отодвигаю стул и собираюсь вставать.

– Хватит с меня этой хрени.

Мэтти щелкает шеей и закатывает рукава.

– Никогда не задумывалась, почему малыш Джимми вас бросил? А, Софи? В те времена такое случалось редко. Добрый христианин бежит от жены и ребенка…

Я сажусь на место, говорю, что родители не сошлись характерами. И, не удержавшись, добавляю, что отец «явно был козлом».

– Козлом, который приходил в ужас от женщины, которую сделал своей женой. После его ухода она сожгла свой дневник, только он уже успел его прочитать. И бабушка тоже, как я слышал. Вот она испугалась! У нее и до этого возникали