Дело петрушечника - Роман Валериевич Волков

сразу называли… Как бы сказать приличным господам… Есть такое непечатное слово, обозначающее падшую женщину. В кабак меня взяли только на работу полотера. А потом… — Кобылко снова продемонстрировал свою грязную улыбку. — Потом меня заметил один господинчик. Он аж трясся, когда со мной разговаривал. Пригласил меня в ресторан, предложил дружбу и помощь. Я сперва не понял, о чем идет речь. Решил даже поначалу, что он тоже режиссер, по типу Жумайло. Представьте, насколько я был наивен после жизни в заточении! Но это оказался всего-навсего старый похотливый мужеложец, вот что открылось мне вскоре. Но в чем-то он не солгал, мы действительно «дружили» с ним. Главным образом в съемных номерах. Он платил мне хотя и скудно, но все же куда больше, чем в кабаке. А потом… Однажды он пришел со своим начальником, перед которым, видимо, хотел выслужится, показав свой секрет. Тот, проведя со мной целую ночь, просто обезумел. Его сводили с ума мои танцы, мое тело. Он покупал мне дорогие подарки, снял мне отдельный номер. Потом я ушел от него. Оказалось, что бывают начальники и побольше, более, скажем… деловые. Для которых звон золота был не менее важен, чем плотские радости. Они и предложили мне выйти в свободное плавание, разумеется, под их протекцией и так, чтобы я всегда отдавал им приоритет. Естественно, я согласился. Тогда я стала… — Яков тонко хохотнул от своей оплошности и поправился с хищной улыбкой: — Стал. Стал жить в роскошных номерах у Ляшских ворот, приглашать в гости самых именитых людей нашего города, про которых никто и подумать бы не смел, что они… А по вечерам я выступал в закрытых заведениях. Господин Муромцев имел возможность оценить уровень моего таланта. — Он бросил ехидный взгляд на сыщика, который призвал все самообладание, чтобы согнать красноту с ушей. — Не правда ли, Роман Мирославович, мои труды в домашнем театре негодяя Жумайло не прошли даром, все-таки у меня оказался определенный талант? Ладно, не буду вас смущать. Немалую часть гонораров мне приходилось отдавать своим работодателям, равно как и тело, несколько раз в месяц. Но оставшегося мне хватало с лихвой, и я не был внакладе. Меня все устраивало. До поры. До поры до времени, когда я по воле случая оказался на ярмарке. Там я увидел нечто, что всколыхнуло забытые воспоминания. Это было выступление кукольного театра, во время которого Петрушка мутузил своих недругов и веселил охочую толпу. В этой толпе мое внимание привлек мальчик лет восьми. Все выступление он простоял с разинутым ртом, а после умолял родителей — добропорядочных толстых мещан — купить ему такого же Петрушку у кукольника. Родители поддались его навязчивым уговорам, и ребенок ушел с ярмарки довольный, самозабвенно играя с носатым деревянным уродцем. Мое сердце дрогнуло. Вот каким я мог бы стать. Невинным прекрасным ангелочком — таким, как он, обласканным любящими родителями, чистым и светлым. Но вместо этого я стал Петрушкой. Стал потешным порочным уродцем, который кривляется для развлечения других. У меня не было собственной жизни, я играл в чужом, гадком и развратном спектакле. И я знал, почему так произошло и кто виноват в этом, кто толкнул меня в эту бездну, кто обрек меня на эту боль и муки. Я помнил их сальные, пьяные физиономии, которые с лицемерными улыбками глумились надо мной, толкая меня в ад. Это они сделали меня демоном в этом аду. И я знал, что делать. Чему посвятить мою пропащую жизнь. Я решил, что каждый из них должен побывать в аду, в котором я очутился, заглянуть туда хотя бы одним глазком. Каждый. Ни одного нельзя было отпустить без наказания. Пусть они узнают, что кукла, внезапно получившая свободу, способна мстить. А для мести у меня были все возможности. Деньги и связи колоссальные. Богатейшие и влиятельнейшие господа бывали в моей постели. При желании я мог бы погубить любого в этой губернии, и комар бы носа не подточил. Самым сложным оказалось составить список. Я решил ограничиться десятком человек — это были те люди, преступление которых я не мог забыть, их лица являлись мне перед сном.

— Что?! — не выдержал полицмейстер, который все это время сидел с потерянным выражением лица, думая, как теперь удержаться в своем кресле, когда дело дойдет до суда и будут названы громкие имена, когда скандал начнет подниматься в его городе мутной волной, пока непременно не дойдет до самого Государя и фамилия Цеховский будет звучать в связи с темами весьма неприятными, темами, которые будет очень непросто замести под ковер. — Десять?!

Полицмейстер в отчаянии закрутил ус до такой степени, что едва не выдрал его с корнем. Яков, глядя на него, улыбнулся по-новому. В этой улыбке сквозила уже не развратная похоть, а настоящая кровожадность, нашедшая удовлетворение. Демон блуда стал демоном гнева и мести.

— Да. В моем списке их было десять, и каждый заслужил мучения и гибель. Это число само выбрало меня, не я его выбрал. Я решил начать с тех, кто не был виновен в моем падении непосредственно. Это были негодяи, погубившие моего несчастного доброго отца, погубившие своей черствостью и равнодушием. Десять — красивое число, я был тогда совсем молод и падок до красивых жестов. Я еще не до конца понимал, почему я выбрал именно их, просто пылал жаждой эффектного отмщения. Первый из списка сам к тому времени был нищим инвалидом, но меня это не остановило. Он был сослуживцем отца, отказавшим ему в помощи, он был тем, кто запустил цепочку, приведшую меня туда, где я находился. Так вот. Я нашел этого старика-инвалида в приютном доме и, пробравшись под видом посетителя, задушил его подушкой. Никто из служителей приютного дома не задавал мне вопросов, когда обнаружилось, что старик внезапно умер. Мне показалось, что они даже были рады, что я избавил их от старого брюзги. В итоге он получил в ответ ту же черствость и наплевательство, которое проявил к моему отцу. Вторым был старый доктор, который отказался лечить отца и в разговорах прямо утверждал, что надежды нет и батюшке лучше умереть. Я столкнул врача с лестницы, и паршивый эскулап сломал себе шею. Никто не горевал о нем, и все списали на несчастный случай. Но потом я задумался — разве такой должна быть моя месть? Что за удовольствие мстить тайно? Нет, все должны слышать мой крик боли, весь мир должен знать, что негодяи погибли не случайно. Моя месть должна была быть спектаклем, танцем, трагедией с экспрессивной