Спасите, меня держат в тюряге - Дональд Уэстлейк

пришлось ничего делать. Бог вмешался и протянул мне руку помощи, за что я был весьма благодарен; на северо-востоке страны разразился аномальный снегопад, без которого не обходится ни одна зима в наших широтах.

В тот день закрылись многие учреждения, включая оба банка и все школы. Вместо участия в ограблении банка, я провёл время, катаясь с Мариан на санках. Именно тогда я выяснил, что можно заниматься любовью на улице во время снежной метели. Если под вами санки, а сверху одеяло – тепло тела позаботится об остальном. А ничто не заставляет тело так вырабатывать тепло, как секс.

Примерно в это же время Энди Батлер узнал, что его выпускают на свободу. Это назвали помилованием, но суть от этого не менялась: как и в случае с Питером Корсом стариков просто вышвыривали вон из тюрьмы. А Энди в придачу вышвыривали в снег.

Все его жалели, даже охранники и начальник тюрьмы. Заключённые составили петицию, упрашивая губернатора штата разрешить Энди остаться, но ничего не вышло. Как-то раз начальник тюрьмы произнёс речь в столовой после обеда – я был единственным из «туннельщиков», кто при этом присутствовал, и то случайно. Начальник пытался объяснить, что невозможно донести до управленцев и госслужащих мысль о том, что есть люди, желающие остаться в тюрьме, потому что тут им лучше, чем на воле, и что следует позволить им остаться.

– Такие идеи противоречат всему, во что верят эти чиновники, – сказал он. – Они считают, что тюрьма – наказание для вас. Если им сказать, что некоторые предпочтут тюрьму выходу на свободу – это в лучшем случае собьёт их с толку, а в худшем – рассердит.

Большинство заключённых мыслили более прямолинейно и не пытались вникнуть в суть рассуждений начальника тюрьмы. По их мнению, этот сукин сын просто прикрывает свою задницу, а на трудности заключённых ему плевать. И в любом случае, он по другую сторону решётки, так что ничего хорошего ждать не стоит.

Энди предупредили за месяц, значит, он должен был выйти на свободу в субботу, десятого марта. В один из немногих вечеров, которые мы провели в одной камере, он рассказал мне, что давно предчувствовал такой исход.

– Когда вышибли старину Питера, – сказал Энди, – я понял, что меня ждёт то же самое. Один из трасти сообщил мне по секрету, что моё имя будет в следующем списке.

– Мне очень жаль, Энди, – сказал я.

Он улыбнулся, не так лучезарно, как обычно.

– Нет худа без добра, – сказал он. – На воле будет не так уж плохо. Может, устроюсь куда-нибудь садовником.

– Ты не увидишь, как здесь растёт твой сад.

Улыбка Энди чуть дрогнула.

– Ничего страшного, Гарри, – ответил он. – Я помню, как сажал его осенью. Я вижу сад внутренним взором. Я представлю, как он растёт и как выглядит.

– Я могу попросить кого-нибудь сфотографировать сад, – сказал я, – и пришлю тебе фото.

– Спасибо, Гарри, – ответил Энди.

Должен признаться, моя зацикленность на этом саде лишь отчасти объяснялась сочувствием к Энди. Его освобождение означало, что весной меня не переведут из спортзала в помощники садовника. Выдворение Энди из тюрьмы сохранило для меня ту жизнь, что я для себя построил и, хотя я искренне сочувствовал ему, я в то же время испытывал немалое облегчение.

Ограбление по-прежнему оставалось наболевшим вопросом. Дата очередной операции была назначена на пятницу, двадцать пятое февраля. Это уже шестая попытка ограбить два банка, и по разговорам с остальными у меня сложилось впечатление, что наша компания разделилась на два лагеря: упорных и несломленных, и тех, кто готов был забыть об этом ограблении и переключиться на что-то ещё. Фил возглавлял первую группировку, а Макс являлся откровенным скептиком. Остальные в той или иной степени склонялись в ту или иную сторону.

Эдди Тройн, конечно, твёрдо стоял за Фила; он уже не раз заявлял, что никогда нельзя отменять миссию. Билли Глинн тоже был в лагере Фила, но, думаю, лишь потому, что из-за своей ограниченности не мог осознать всю безысходность ситуации, как некоторые из нас.

С другой стороны, Джерри почти так же склонялся к отступлению, как и Макс, да и я время от времени высказывал сомнения в разумности упорства перед лицом проклятия, по-видимому, нависшего над этим делом. Боб Домби и Джо Маслоки никому не позволили бы навязать себе мнение по этому вопросу, но, по слухам, Джо прислушивался к точке зрения Фила, а Боб соглашался с Максом.

Таким образом, наша банда разделилась пополам – четверо на четверо. Но даже при явном перевесе, скажем, семеро против одного, если бы единственным желающим довести дело до конца оказался Фил – уверен, его бульдожья неуступчивость всё равно взяла бы верх. Фил хотел грабануть эти банки, он делал всё, чтобы этого достичь, и будь он проклят, если отступит.

Надо сказать, иногда я от нечего делать размышлял: не устроить ли Филу Гриффину тот самый несчастный случай, что он когда-то приберегал для меня? Но я по природе своей не склонен к насилию – тем более по отношению к такому устрашающему человеку, как Фил Гриффин – поэтому ничего не предпринимал.

И вот наступило двадцать пятое февраля. Всё было в порядке – я подготовился. Этим же днём, чуть раньше, я побывал в «Западном национальном» и оставил там два своих маленьких сюрприза в мусорных корзинах.

Да, снова бомбы, но на этот раз не бомбы-вонючки.

Дымовые.

Когда в пять минут шестого струйки, волны, потоки густого чёрного дыма стали сочиться из каждой щели этого псевдогреческого храма, когда позолоченная входная дверь высотой десять футов распахнулась под натиском кашляющего и задыхающегося охранника, преследуемого клубами дыма, вырывающегося из банка, словно призрак одного из танков с базы Кваттатунк, когда снова раздался отдалённый, но приближающийся вой сирен – Фил не потерял самообладание.

Нет, не потерял.

Вместо этого он нарочито медленно поднялся на ноги. Он стоял у стола, глядя через окно закусочной на колышущуюся пелену дыма, скрывшую всю противоположную сторону улицы, и тихим, спокойным, но сумрачным голосом произнёс:

– Рано или поздно я возьму эти банки. Говорю это вам, говорю это им, говорю это перед лицом Бога и всех святых, говорю любому, кто имеет уши, чтобы услышать. Я не сдамся. Я буду приходить сюда дважды в месяц, каждый месяц, всю оставшуюся жизнь. И вы, мать вашу так, будете здесь, со мной, а эти грёбаные