Резня на Сухаревском рынке - Андрей Добров

— У, черт! — крикнул тот вдогонку кучеру.

Идти было далеко. Сёмку донимал кашель, в голове как будто медленно перетекал овсяный кисель. Хотелось сесть прямо на тротуар, примоститься спиной к стене дома и подремать. Но Рубчик упорно шел, мечтая о том, как доберется до трактира и закажет горячего чаю, а потом водки.

— Сбитенек горячий! Сбитенек! Гречишнички с маслицем! — зазывал на углу разносчик с ящиком на пузе. Ремень от ящика он перекинул через плечо.

Сёмка сплюнул и прошел мимо. Эх, горячего сбитню да гречишника бы! Но ни единой копеечки не было в Сёмкиных карманах — только озябшие кулаки! Он нарочно толкнул плечом снулого чиновника, который сначала хотел выругать Рубчика, а потом наткнулся на его горячечный взгляд и проглотил возмущение.

Наконец вдали показалась громада Сухаревой башни и длинные торговые ряды, вдоль которых медленно двигались толпы покупателей. Сёмка свернул через Троицкую слободу, переулками подошел к Мещанской, пересек ее и так же задами вышел прямо к Шереметьевской больнице. А там уж, ничего не поделаешь, надо было идти в толпу, искать возле антикварных лавок того самого Прохора Силантьича. Если лысый не сидел сейчас в теплом трактире у Бутырки, передавая очередному надзирателю увесистый сверток с гостинцами для сидельцев.

— Ты че, пьяный? Так дома сидел бы! — сказала баба, которую Сёмка схватил за руку, чтобы не упасть от внезапной слабости.

— Заболел, кажись, — ответил Рубчик.

— Так и тем более иди домой!

— А ты меня к себе пригласи, — нагло ответил Рубчик. — Согреешь, покормишь.

Баба возмущенно фыркнула, подобрала повыше корзинку, прикрытую плотной серой салфеткой, и ввинтилась в толпу у лавки с вязаными носками и шарфами — самый ходкий товар по студеному времени.

— Па-а-аберегись! — раздалось сзади. — Зашибу! Па-а-аберегись!

Мужик катил нагруженную горшками тележку через узкий проход расходящихся в стороны людей.

— Куда прешь? — сказал Рубчик. — Не видишь, люди.

Но мужик, не обращая внимания, прокатил свою тележку чуть не по ногам Сёмки и снова закричал свое:

— Па-а-аберегись!

Сёмка брел в толпе, плохо понимая, что происходит вокруг него — озноб сменился жаром, и в голове все гудело и звенело.

— Подай мне ту! Не ту, а вон ту, красную!

— Наше вам! Сила Матвеевич! Откуда такой цветущий?

— Ну, Глаша, ну, пойдем обратно, сил уже нет.

Рубчик покосился на двух девчонок в хорошей господской одежде.

— Че, девки, из дому сбежали? — спросил он.

Девушки испуганно посмотрели на него и быстро пошли прочь.

— Целки, — ощерился Рубчик. — Но ничего… ничего… я вас еще…

Тут он увидел лавку, в которой сидел старик, продававший старинные вещи, но в первую очередь глаз Сёмки выхватил четыре шкатулки и несколько коробочек на полке за спиной старика.

— Слушай, дед, — Рубчик привалился к прилавку. — Купи у меня… купи у меня…

Он полез рукой в карман штанов и вытащил шкатулку, которую взял у той девчонки в доме коллекционера.

— Вот. Только дешево не отдам. Она мне дорога.

Старик сначала скептически посмотрел на Сёмку, потом перевел взгляд на шкатулку и неожиданно охнул.

— Что? — спросил Сёмка. — Нравится?

Старик-антиквар нервно кашлянул.

— Откуда вещичка? — спросил он. — Я краденое не беру.

— Да какой там краденое! — возмутился Рубчик. — Девушка подарила. На память, — он подмигнул. — За ночь любви, понимаешь? Вот только поиздержался я. Выпить хочется. А так никогда бы не отдал!

— Да ты и так выпивши, — сказал старик, беря шкатулку, как будто чтобы рассмотреть получше.

— Нет! Это я приболел. А выпью чаю с водкой, так выздоровлю.

— И сколько ты хочешь? — спросил старик Ионыч.

Сёмка задумался.

— Червонец!

— Черво-о-онец! — удивился старик. — Так ведь ей рубль — красная цена!

— Не хочешь, другому продам! — Сёмка цапнул шкатулку из пальцев старика.

— Трешницу дам, так и быть, — быстро ответил старик.

— Пятерку!

Ионыч замялся. Вернет ли тот судейский деньги, если он купит шкатулку за пять рублей, хотя сам же продал ее Трегубову за три? С другой стороны, похоже, тот человек в шинели был сильно заинтересован и шкатулкой, и ее продавцом. Так что Ионыч вынул из-под прилавка кошелек и отсчитал пять целковых.

— На, папаша, носи на здоровье! — хохотнул Сёмка, бросил на прилавок шкатулку и сгреб деньги. — Где у вас тут кабак?

— А вон туда иди, видишь, там дом с красной крышей? Там внизу есть.

Сёмка сунул деньги в карман и, довольный, пошел в указанном направлении. А Ионыч, проследив, когда фигура парня затеряется в толпе, кликнул соседа, попросив приглядеть за лавкой, а сам поспешил к Самсону.

Захар Борисович не послушался Скопина. Прежде чем засесть за старые отчеты, он пешком дошел до Долгоруковской, пересек ее и скоро стоял перед воротами Бутырского тюремного замка.

— Позови-ка, братец, офицера, — велел он часовому, пробравшись через толпу женщин с узелками, принесших передачки для своих родных сидельцев.

Часовой, закутанный в неуставной вязаный шарф, невозмутимо посмотрел на Архипова.

— По какому делу?

— Скажи, пристав Сущевской части Архипов розыск ведет. Надо переговорить с заключенной.

Часовой приоткрыл дверь караулки и крикнул внутрь:

— Лёха! Позови начальника!

Архипов ждал на улице, глядя на женщин с узелками. Те терпеливо ждали урочного часа, когда придет смотритель за передачами. Они топтались, собираясь небольшими группками, тихо жаловались друг другу или просто стояли с уставшими каменными лицами. Наконец, дверь караулки открылась и вышел худой сутулый человек в шинели, накинутой поверх мундира тюремного министерства.

— Слушаю вас.

— Следственный пристав Архипов. Сущевская часть, — представился Захар Борисович. — К вам недавно доставили арестованную Марию Рябову. Хочу допросить ее по делу об убийстве ее дяди Михайлы Фомича Трегубова.

— Предписание? — спросил офицер.

— Дело ведет судебный следователь Скопин, — ответил Архипов твердо, стараясь не выдавать волнение. — Его срочно вызвали к другому свидетелю, так что предписание он выписать не успел. Я пришлю его позже с нарочным.

Сутулый офицер продел руки в рукава шинели.

— Без предписания нельзя, — ответил он устало. — Хотя… Скопин? Иван Федорович?

— Так точно.

— Ну, раз Скопин…