Экспонат руками не трогать - Мария Очаковская

– Все так же.

– Может, у него того… – предположила подруга, – ну, типа с потенцией не все в порядке… а то прямо как в кино: «Мимино, что она хочэт? Ничэго не хочэт – танцуэт просто».

– Слушать вас противно, какие все стали распущенные… – став свидетельницей разговора подруг, укоризненно заметила Таисия Федоровна. – Он что, после первого свидания сразу в койку должен ее тащить?

– После третьего, – с невозмутимым видом поправила ее Маша.

– Не надо торопить события, девочки! Не знаю, как сейчас, но в наше время встречались просто застенчивые люди.

Свидание перед отъездом в Одессу внесло некоторую ясность, даже несмотря на то, что востоковед изъяснялся туманно. Вернувшись домой, Катя сразу перезвонила подруге с отчетом:

– …одним словом, он предложил мне вместе съездить в Иран.

– Это еще зачем? Там же кошмар!

– Кир говорит, что совсем наоборот. Все комфортно, радушно, есть что посмотреть. А вообще-то мне больше всего понравились стихи. Прозвучало очень возвышенно.

– То есть?

– Я его спросила, как продвигается расследование, он мне сказал, что все застопорилось. Тогда я посочувствовала, мол, фамильная коллекция тю-тю, а он ответил, что не особенно расстраивается, и прочел стихи. Вот, послушай:

В одно окно смотрели двое:

Один увидел – дождь и грязь.

Другой – листвы зеленой вязь,

Весну и небо голубое!

…В одно окно смотрели двое…

– Это что значит?

– Какая ты, Машка, приземленная! Это значит, что он встретил меня!

Меняем реки, страны, города…

Иные двери, новые года…

Но никуда нам от себя не деться,

А если деться – только в никуда.

Омар Хайям, персидский поэт, XI–XII вв.

На Киевский вокзал Насоновых отвезла Маша. Как выяснилось, на поезде оба не ездили сто лет. У вагона СВ фирменного поезда «Крым» на перроне стояла румяная, высокая, как гренадер, проводница и проверяла билеты:

– Граждане отъезжающие, проходим на места, отправление поезда через пятнадцать минут… провожающих просьба не задерживаться, – говорила она немногочисленным пассажирам, по-малоросски гэкая.

Насоновы поднялись в вагон. Там было чисто, опрятно – ковровая дорожка, болоснежные, в пол-окна занавесочки, на столике в купе – минералка. Пахло дешевым освежителем воздуха. Оставив вещи, мать и сын приклеились к окну. На перроне среди снующих людей стояла Машка и театрально махала платком. Потом, видно, ей это надоело, она ткнула пальцем в циферблат часов и умчалась по своим делам.

Через несколько минут поезд тронулся. Мерно застучали колеса. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Вокзал, нагруженные пассажиры, перрон поплыли назад. Боже мой, как в детстве, давно забытые ощущения, когда Катя вместе с родителями ездила летом в Крым. По коридору вихрем пронеслась проводница, «Граждане пассажиры, готовим билетики». Захлопали двери купе. Вскоре появилась официантка из вагона-ресторана, хрестоматийная, в мини-юбке, с кружевной наколкой в канареечно-желтых буклях: «овощной салатик, соляночка, бефстроганов, рыбка». Севка, с неподдельным интересом обследовавший купе, высунул голову в коридор.

– Водички, коньячку? – скороговоркой спросила его официантка.

– Нет, пока кипяточку с заварочкой и сахарком, – парировал Сева.

– За чаем к проводнице, – разочарованно через плечо бросила официантка и поспешила дальше.

– Эх жаль, верхней полки нет. Так хотелось поспать на втором ярусе. Слушай, ма, а что мы так редко на поезде ездим? Тут прикольно.

– До Майорки поездом не доедешь.

– А в вагон-ресторан пойдем? – не успел он спросить, как в куртке ожил его мобильный. Звонила бабушка:

– Севочка, ты смотри, не ешь ничего в поезде в ресторане! А то я вас знаю, наедитесь и сляжете с поносом.

Услышав бабушкины ЦУ, Катя хитро подмигнула сыну.

За окном потянулись бетонные заборы, сплошь исписанные и покрытые граффити: «Кони – мусор», «Спартак – чемпион», «Голосуй за ЛДПР», за ними унылые гаражи и не менее унылые московские новостройки. Поезд прибавил скорость. Тук-тук-тук, тук-тук-тук.

– Эх, сразу есть захотелось, – глядя в окно, мечтательно произнес Сева.

– Ну, ты даешь! Еще часа не проехали! Хотя бабушка нам кое-что с собой навертела. Достать?

– Бабушкино неинтересно. – Сын вытащил из сумки объемистый русско-украинский словарь, который специально купил для поездки.

– Зато безопасно. Скажи, Сев, зачем было брать такую тяжесть?

– Очень поучительно, и потом мы ведь должны там как-то общаться.

– В Одессе все прекрасно говорят по-русски.

– Это раньше, а теперь… вот ты, знаешь, например, как будет по-украински «сыщик»?

– Ну и?

– Нышпорка. А ледокол – крыголом.

– Очень поучительно.

В купе зашла проводница, села на полку и разложила на коленях плоскую кожаную сумку с кармашками.

– Билеты приготовили? До Одессы следуем?

Катя кивнула и протянула ей билеты.

– Есть чай, кофе, печенье – обращайтеся.

– А почему вы говорите «билет»? – перебил ее Сева. – Ведь по-украински это будет «квиток».

Проводница улыбнулась:

– Дак, чтоб понятней было. Не все ж такие, как ты. – И, посмотрев на Катю, спросила: – Какой шустрый, он вам кто – брат или сын?

– Сын.

– А что народу у вас так немного? – продолжил разговор Севка.

Проводница сложила сумку и встала:

– Откуда ж ему взяться? Чай не лето. Кроме вас вон всего пятеро. Вы, если чего надо – обращайтеся.

– А стоянка первая когда?

– Большая – в Брянск-Орловском, тридцать минут.

– Спасибо. Будем знать. Можно у вас чайку? Как это правильно – ласково просим?

– Да зараз.

После горячего чая с домашними бутербродами, да еще под стук колес Катю потянуло ко сну. Прикрыв от яркого света лицо журналом, она с удовольствием вытянулась на купейном диванчике. «Надо бы еще не забыть речь продумать, а то выйду на сцену, и ни бэ ни мэ». Севке на месте, наоборот, не сиделось. Он то выходил в коридор общаться с проводницей, которую, разумеется, звали Оксана, то возвращался и принимался снова что-то жевать, то с хохотом штудировал украинскую лексику.

Тук-тук-тук, тук-тук-тук. Поезд набрал скорость.

Сын разбудил Катю в Брянск-Орловском.

– Ма, ну чего ты все дрыхнешь? Какая ты скучная! Давай хоть на воздух выйдем, постоим.