Танцовщица в луче смерти - Евгения Михайлова

– Какое ровное! Маша, он ей глянулся. Как девушка девушке говорю. Вот это женщина! В гиблой ситуации она про мужчину думает...

– Господи, какой бред. Видел бы ты эту рабу любви. Сережа, ты, конечно, полный клоун. Давай, присылай своего Артема. Как бы то ни было, она на него реагирует.

– Можно слово сказать?

– Какое слово?

– Я в смысле промежутка в твоем монологе. Нам бы ордер на обыск квартиры Лебедевых, где Нина Вешняк жила.

– Ты был у них?

– Да.

– Что-нибудь конкретное?

– Да нет. Но там ее вещи остались.

– Они что, без обыска их не выдали?

– Я не стал смотреть чемодан с ее вещами. Они сказали, денег и документов нет. А их дочь, – злобного характера килограммов сто, – она сказала, что наверняка деньги были, родители их просто взяли.

– Ну, и что тебе обыск даст?

– Не знаю. Но что мы теряем?

– Ладно. Подумаю.

Татьяна Лебедева поздно вечером шла по своему двору, возвращаясь с работы. Недалеко от подъезда, в темном месте у стены, околачивалась группа подростков. Один из них шагнул к Татьяне:

– Мужик, закурить нет?

Она медленно повернула в его сторону голову и просто посмотрела... Он шарахнулся от нее.

– Елки, – донеслось до нее. – Это баба. Психическая. Точно.

Она вошла в подъезд, открыла дверь квартиры, тяжело наклонилась и стащила поношенные кеды. Как всегда, раздраженно подумала: «Стул им поставить здесь никак невозможно». Сняла черную куртку, светлый берет, поправила короткие свалявшиеся волосы. В комнате горел свет, раздавались звуки телевизора, голоса матери и отчима. Это значит, он сидит, тянет свое пиво, а она прыгает вокруг него, прислуживает. Привычное раздражение достигло определенного градуса. В принципе раздражение и было жизненным тонусом Татьяны. Когда оно проходило, ей хотелось только одного: спать.

Она вошла в комнату ни на кого не глядя. Молча подошла к телевизору и выключила его.

– Ты че творишь? – зло уставился на нее Геннадий.

– Ладно-ладно, – замахала руками Ольга. – Не начинай. Она устала.

– От чего она устала? – не успокаивался он. – Просиживать штаны на стуле за двенадцать тыщ в месяц?

– Что? – почти обрадованно повернулась к отчиму Татьяна. – Ты мою зарплату считаешь? Может, свою нам назовешь?

– Да не надо нам ночью про эти зарплаты, – Ольга привычно встала между дочерью и мужем. Столько лет не успокоятся. Все ненавидят и ненавидят друг друга.

– Ему как раз чужие зарплаты очень даже нужны, – с ядовитым сарказмом проговорила Таня. – Ему даже зарплата покойницы пригодилась. На нее пиво пьем?

– Чего-чего? Ты про что? – Геннадий встал, отодвинул жену. – Слушай, Ольга, ты спроси у нее, сучки этой, про что она тут вякает?

– Как он меня назвал, мама, твой приживала? Ты не расслышала? – Дочь еще дальше отодвинула мать и встала лицом к лицу с отчимом. – Я сказала, деньги квартирантки заныкал, а от следствия скрыл. Нехорошо.

– Таня, – тихо сказала Ольга. – Ты что придумала? Ты это и следователю сказала?

– Нет, – сарказм Татьяны достиг ее любимой планки. – Я кляп в рот себе засунула, чтоб, не дай бог, не проговориться: моя мать живет с воришкой.

Гена бросился на падчерицу и отлетел от нее, как от резиновой стены. Она легко отбросила его одним движением руки. И пошла за ним.

– В чем дело? На кого кидаемся? Не любим правду? Может, еще немножко поговорим?

Он смотрел на нее с ненавистью и страхом. Она обожала это выражение. Ольга закрыла лицо руками.

– Что ж ты за человек такой, Таня. Что ж ты нас терзаешь постоянно.

– То есть я перед тобой в чем-то виновата? – Татьяна подошла к матери, отняла ее руки от лица, уставилась в глаза своими щелочками. – Тебе нравится жить – ничего не видеть вокруг? Ну, не получается так. Привела этого... Потом проститутку в дом пустили. Из-за денег. Ты, может, из-за денег, а он из-за чего еще, не догадываешься?

– Типун тебе на язык, – в сердцах проговорила Ольга. – Какая Нина проститутка? Ты что? Она как раз хорошая девочка была, не то что ты.

– Так ей положено быть хорошей. Больше платят... Крутился он вокруг нее, ты, мам, можешь не сомневаться. Я наблюдательная, сама знаешь. А обокрасть покойницу – это для него святое, думаю...

Геннадий опять конвульсивно дернулся в сторону падчерицы, Оля схватила его за руки, что-то забормотала. Татьяна, очень довольная собой, прошла на кухню, долго жевала все, что нашлось в холодильнике, стоя рядом с ним. Потом вошла в ванную, сбросила свою полумужскую одежду, облилась горячим душем и отправилась спать. Засыпая, она видела, что под дверью горит свет, чувствовала запах сигарет отчима, слышала сдавленные рыдания матери. А они думали, что она тут существует как предмет бесчувственный? Нет! Пусть с ней считаются.

Артем с Юлей утром приехали в больницу к Алле Селезень. Она лежала на высоких подушках и тревожно на них смотрела. Юля быстро и уютно засуетилась, разложила какие-то салфеточки, достала судочки с салатом, суфле, клубникой, размятой со сливками.

– Давайте кушать, – она говорила с Аллой, как с ребенком, и кормила ее с ложечки.

Артем молча стоял рядом со страдальческой морщинкой между бровей. Алла что-то проглотила, потом погладила Юлину руку благодарно, но глаз не сводила с Артема.

– Да, – понял он ее взгляд. – Я был у нее. Ну, что я могу сказать. Держится она хорошо. Положение ее сложное, но есть один вариант, если будет доказано, что она так поступила в состоянии аффекта – это значит, сильного гнева, обиды, не совсем сознательно, – то... В общем, не буду очень вас обнадеживать, но все может закончиться не так уж плохо для нее... И самое главное: она спрашивала о вас, волнуется. Мне сообщили, что она просит еще раз прийти, рассказать, как вы себя чувствуете.

– Правда, что ли? – Алла хотела сказать что-то еще, но подбородок запрыгал, губы не слушались... Только глаза продолжали оставаться сухими, выжженными.

– Ой, не могу, – всплеснула руками Юля. – Конечно, это правда, Алла. Артем вообще врать не умеет. Какой-то ужас вокруг. Мне кажется, мы все попали в поле беды. Так бывает. Надо держаться друг за друга, идти вперед, надеяться... Артем, я что-то не то говорю?

– Конечно, то, – он провел рукой по ее волосам. – Ты просто умница. Мы пойдем, Алла, я хочу еще с врачом поговорить. Но мы обязательно скоро придем. К Виктории я схожу, расскажу все... Звоните, если что. Не забывайте, что у вас телефон лежит в тумбочке.

Алла кивнула, напряженно глядя им вслед, и вдруг окликнула:

– Ты... Артем... Я никак не спрошу. Может, знаешь... Собаки... Хоть одна живая осталась?