Мутные воды - Дженнифер Мурхэд

– Это не…

– И что ваша мать в какой-то момент приобрела красный кабриолет?

У меня перехватывает горло, и я хриплым шепотом отвечаю:

– Без комментариев.

Я вешаю трубку, прежде чем она успевает задать очередной вопрос. Спустя мгновение телефон снова жужжит. Я перебрасываю звонок на автоответчик, затем блокирую номер. Допиваю вино и с грохотом ставлю бокал на пол. Какого черта? Как и предполагала Эми, все не так просто. Мне не нужно, чтобы пронырливая репортерша совала в это свой нос. Я и сама достаточно напортачила. Я хочу, чтобы ситуация с машиной разрешилась по-тихому и никто, кроме Трэвиса и шефа, не был в нее посвящен. Я вовсе не рвусь выставлять ее на всеобщее обозрение.

Я пытаюсь убедить себя, что в порядке. Рита просто надеется раскрутить эту сенсацию еще больше, но я не намерена ей в этом помогать. Я перебираю немаркированные кассеты и просматриваю еще одну. Она так сильно испорчена, что я не могу разобрать, что на ней записано. Я кладу ее в стопку, которую мысленно отметила как «возможно».

За окнами уже темно. Я просматриваю еще несколько немаркированных кассет и откладываю в сторону. Беру очередную и вставляю в видеомагнитофон. Опять мыльный сериал. Кассета за кассетой, глоток за глотком, шаг за шагом – я действую уже автоматически, и моя тревога сменяется сомнением. Что, если ту самую кассету каким-то образом отделили от остальных и выбросили? Что, если я затеяла все это напрасно?

Я включаю следующую пленку. Действие на экране телевизора переносится в больницу. Мне следует извлечь кассету, но выпитое вино заставляет мои веки тяжелеть. Я слышу перестук каблуков. Кто-то ругается. Или это просто звуки у меня в голове? Я зеваю. На минутку закрываю глаза. Только на минутку.

Я просыпаюсь с резкой болью в шее. Экран телевизора темен. Я разминаю шею, смотрю на телефон. Четыре часа утра. Я приподнимаюсь и опрокидываю пустую бутылку из-под вина, стоящую рядом. «Черт!» Я встаю, бреду на кухню, завариваю кофе, потом снова усаживаюсь перед телевизором.

Кофе начинает действовать уже после того, как я просматриваю пять или шесть очередных кассет. Вставив следующую, я ожидаю увидеть на экране знакомых актеров, однако в кадре появляется нечто новое. Сердце бешено колотится у меня в груди. На экране что-то мелькает. Никакого сияющего синевой земного шара. Никакой закадровой музыки восьмидесятых годов. Вместо этого появляется мутное, пятнистое черно-белое изображение. Я делаю вдох и подаюсь ближе к экрану. Несмотря на зернистость изображения, я точно могу сказать, что на записи отображается парковка, длинные тени тянутся позади стоящих на ней машин.

Черт возьми!

Я прикасаюсь к экрану пальцем, почти ожидая, что он ударит меня статикой – или я его. Адреналин гудит в моих жилах подобно электричеству. Я неотрывно смотрю в телевизор, пока машины одна за другой не уезжают прочь из кадра. День сменяется ночью. Изображение на записи становится темным, но задняя часть стоянки освещена огромными галогеновыми фонарями, направленными на парковочные места. Наверное, скоро на одно из этих мест въедет мамина машина.

Я грызу ногти. Минуты складываются в часы, но я отказываюсь перематывать запись вперед. Я не хочу ничего пропустить, не хочу рисковать испортить старую кассету. Затем я замечаю движение на краю размытого кадра. На стоянку влетает машина. Я подаюсь еще ближе к экрану.

Изображение, конечно, черно-белое, но ярко-красный цвет кабриолета – похожий на цвет яблочного леденца – запечатлелся в моей памяти. С водительского сиденья выскакивает женщина, а с пассажирской стороны выходит мужчина в ковбойской шляпе. На миг я перестаю дышать – а потом дыхание учащается вдвое. Пара идет вокруг здания к входной двери. Хотя я не могу разглядеть лиц, я сразу узнаю кокетливую походку мамы. А ковбойская шляпа позволяет мне понять, кто этот мужчина. Ее босс. Я перевожу взгляд на машину, которая наискосок припаркована на стоянке, и понимаю, что Мейбри так и осталась на узком заднем сиденье.

Я хочу дотянуться сквозь экран, сквозь время и вытащить ее оттуда.

Проходит еще несколько минут, я нетерпеливо жду. Затем из-за угла здания появляется мама, мужчина преследует ее. Мамина одежда как-то странно свисает с тела. Волосы всклокочены. Я вижу, как она кричит что-то в сторону машины. Тень в салоне перемещается с заднего сиденья на переднее. Мама встает перед капотом, мужчина подбегает к ней. Они бранятся – я это отчетливо вижу. Язык тела не лжет. Затем он наносит ей удар.

Я вздрагиваю и ахаю.

На экране мама падает наземь и пропадает из поля зрения камеры; затем включаются фары машины. Мейбри.

Мужчина начинает пинать что-то лежащее на земле. О боже, это не что-то, это кто-то. Кристаль Линн! Я жду, что мама встанет или хотя бы отползет, но этого не происходит.

Все мышцы моего тела напряжены до предела.

Мужчина делает шаг назад, а мама поднимается, цепляясь за бампер машины. Она бьет рукой по капоту, кричит что-то в лобовое стекло, затем отскакивает в сторону. Дальнейшее происходит так быстро, что я пропустила бы все, если бы моргнула в эту секунду. Мужчина пытается убежать, но мамина машина срывается с места и едет прямо на него, вдавливая его в стену.

Я судорожно жму на кнопку паузы. С губ моих слетает низкий, гортанный стон.

Мейбри. Двенадцатилетняя, невинная Мейбри.

Я хочу выключить телевизор и больше никогда не смотреть эту запись, но мои пальцы уже снова нажимают кнопку воспроизведения.

На экране мама бежит к водительской двери и забирается в машину. Машина дает задний ход, и мужчина падает на землю, словно тряпичная кукла. Мама выпрыгивает с водительского сиденья, и на этот раз Мейбри тоже выходит из машины. Она выглядит ужасно маленькой и испуганной. Я поглаживаю экран кончиками пальцев, словно этим могу успокоить ее. Мама хватает мужчину за ноги и тащит к задней части машины, а затем с неожиданной силой дергает его и рывком вскидывает на плечо – прежде чем уронить в багажник.

Мейбри, спотыкаясь, пятится прочь от машины, пока не исчезает из кадра. Мама захлопывает багажник и подходит к оброненной наземь ковбойской шляпе. Поднимает ее, надевает на голову, а затем уходит со стоянки небрежной походкой, как будто просто вышла на ночную прогулку.

Я останавливаю запись.

У меня кружится голова. К горлу подкатывает тошнота, стремясь вырваться наружу. «Я говорю о багажнике машины, принадлежавшей твоей матери».

В доме тихо, если не считать скрипа и потрескивания половиц – как будто старое дерево проседает под тяжестью этого жуткого откровения. Я встаю. И ноги мои