Ледяной ветер азарта - Виктор Пронин

– Смазливый.

– Какая разница? Как различишь – где смазливый, где красивый? Полюбишь – назовешь красивым, разлюбишь – в смазливые разжалуешь.

– Красивый – посильнее. И неважно – правильный у него нос или нет, хорошо видят глаза или слепокурые... А смазливые – слабаки, хотя у них и все на месте, и все как надо. Вот и разница.

– Вообще-то да, – согласился Анатолий Евгеньевич, уловив скрытую похвалу, и невольно распрямил спину. – Вообще-то да, – благодарно повторил он. – Я вот кое-что принес, – он вынул из-за пазухи сверток; Вера, даже не взглянув, тут же убрала его под прилавок. – Это масло, – пояснил Анатолий Евгеньевич.

– Сколько?

– Полтора. Чуть больше. Не надо, – сказал Анатолий Евгеньевич, услышав, как Вера зашелестела бумажками в ящике. – Лучше того... Бутылочку.

– Водку? Что с вами, Анатолий Евгеньевич?

– Не знаю, Вера. Душа просит.

– С каких это пор вы о душе стали думать?

– Когда-то надо и о ней подумать, Вера, – печально сказал Анатолий Евгеньевич.

Оба чаще обычного называли друг друга по имени, и было в этом нечто вроде договоренности относиться друг к другу с пониманием и доверием. И было согласие пойти дальше, столковаться о большем. Кныш неожиданно заволновался. Он еще не сказал ничего такого, что заставило бы его оробеть, даже не подумал ни о чем таком, но где-то в нем уже рождалось решение и всплывали, всплывали, как пузыри со дна, слова, очень важные для него, рисковые, отчаянные. Лицо его дрогнуло, он обеспокоенно оглянулся по сторонам, словно в поисках поддержки.

– Что с вами, Анатолий Евгеньевич? – спросила Вера с нарочитым беспокойством.

– Я вот подумал, Вера... Почему бы нам, собственно, не посидеть за этой бутылочкой вместе? А?

– Знаете, Анатолий Евгеньевич, даже не знаю, что вам ответить... Вы так неожиданно...

– Отвечайте «да»! Такое простое и короткое слово, – улыбнулся Анатолий Евгеньевич. – Ну, пожалуйста, отвечайте «да»! Вы и не заметите, как произнесете его. Ну что вам стоит? – Анатолию Евгеньевичу очень хотелось настоять на своем. Вчера он получил удар от Панюшкина, и пропустить еще удар было бы для него слишком тяжело.

– Да при чем тут стоимость!

– Вера, Вера! Если бы вы знали, как мне повезло, что в этой дыре я встретил... да, встретил вас! Знаете, когда годы живешь в одиночку, когда только с самим собой и можешь поговорить откровенно, да и то не всегда... Я так хочу, чтобы у нас с вами все было хорошо!

– По-моему, и так все хорошо, – ухватилась Вера за самые безобидные слова Анатолия Евгеньевича. – И макароны пошли, и с маслом порядок.

– Да не о том я! – с досадой отвернулся бывший директор столовой. – Не о масле! Не о макаронах!

– О чем же тогда, Анатолий Евгеньевич? – простодушно спросила Вера. – У вас есть еще что-то?

– Душа у меня есть, – грустно ответил Кныш.

– Сколько же вы за нее хотите?

– Мне не до шуток, Вера. И я не думал, что это станет для вас предметом шуток. – Анатолий Евгеньевич обиженно взял с прилавка холодную бутылку со смятой, надорванной этикеткой и опустил ее в карман штанов.

– Ну, Анатолий Евгеньевич... Я совсем не хотела вас обидеть... Я не поняла, о чем идет речь. Вы говорили так неопределенно... Я подумала, будто вы опять хотели предложить продать что-нибудь.

– А теперь? Теперь, когда вы поняли, о чем идет речь?

– Видите ли, Анатолий Евгеньевич, ведь это не последняя наша встреча...

– Понимаю. Понимаю. Может, я сегодня сказал что-то не так, но... бывает. Когда наступает, в общем, вы сами видите... – Поняв, что говорит не очень складно, Анатолий Евгеньевич умолк и направился к двери.

Едва за ним закрылась дверь, Вера облегченно вздохнула и провела рукой по лицу, как бы снимая следы молящих взглядов Анатолия Евгеньевича, словно он касался ее лица своими вздрагивающими, неестественно маленькими пальчиками.

– О боже! – проговорила она. – И этот туда же...

Вера уже начала было разворачивать сверток, который принес Кныш, но осторожный скрип двери заставил ее вздрогнуть. На пороге, на фоне полосатой двери, обитой старым, списанным в общежитии одеялом, стоял Анатолий Евгеньевич с влажным носом и несчастными глазами.

– Да, чуть не забыл, – произнес он с вымученной непосредственностью. – Помнится, Вера, вы как-то говорили, будто Толысу вынесли выговор по торговой линии. Чуть ли не райком вмешался... По вашему заявлению...

– Ну. Было такое. Дали Панюшкину по темечку. Два раза дали.

– За что? – Анатолий Евгеньевич даже ухо ушанки приподнял, чтобы не пропустить ни слова.

– А! Дело старое, дело прошлое. Схлопотал старик пару выговоров. Может, их уже сняли с него, я не очень-то разбираюсь в этой выговорной политике... Там поставлено хитро – то выносят, то сносят...

– Ну а выговоры-то, выговоры за что? – в голосе Анатолия Евгеньевича прозвучала вдруг такая заинтересованность, такая боль и мольба, что Вера насторожилась:

– А вам-то зачем?

– Да так просто... Любопытно. Знаю, что врубили Толысу по первое число, а за что – ума не приложу. Если уж, думаю, вы Толысу устроили такой гостинец, то и мне с вами ссориться нельзя, а, Вера? – игриво сказал Кныш.

– Точно, Анатолий Евгеньевич, не ссорьтесь со мной. И вообще ни с кем не ссорьтесь. Вам действительно нельзя.

– Это почему же?

– Да уж такой вы человек. Сами знаете... И поэтому не ссоритесь. И правильно делаете. Такая у нас с вами работа.

Видя, что разговор затягивается, Анатолий Евгеньевич снял шапку, пригладил волосенки, приблизился к прилавку.

– Вера! Не томите душу – за что Толыса наказали? Ну, пожалуйста! За мной не заржавеет, вы же знаете! Глядишь, и вам кое-что понадобится, чего не бывает! Вера!

– Вот пристал! Ну чисто банный лист! За нарушение правил торговли – такая была формулировка.

– За нарушение?! Правил торговли?! – воскликнул Анатолий Евгеньевич счастливо. – Ну и ну! В чем же оно выразилось?

– Анатолий Евгеньевич! Сжальтесь! Перерыв! Есть хочу. Понимаете? Пожевать надо. Сил больше нет.

– Все, Вера. Все. Прошу прощения, виноват. Больше не буду. Ну, а все-таки? Что натворил Толыс? А? Ну словечком, ну намеком, а? Я догадаюсь, я сообразительный, вот увидите, догадаюсь! Намекните, Вера!

– Господи, ну попробовал он как-то запретить продажу водки. Ему и дали промежду глаз. Чтоб не своевольничал.

– Ага, – кивнул Анатолий Евгеньевич. – Понял. Все понял.

Пятясь, он вышел, притворил дверь, постоял в коридорчике, размышляя над услышанным, и лишь через несколько минут Вера увидела, как он прошел мимо окна.

– Какого черта ему надо? – проговорила она вслух. И пожалела, что сказала о выговорах. Заныло, заскребло на душе, будто выболтала что-то важное.