Король на краю света - Артур Филлипс

— Какие у них отличительные знаки? Как их можно узнать?

— Кого узнать, дружище?

— Католиков.

— Это облегчило бы мою работу, доктор. Они выглядят совсем как мы. Возможно, это различие не имеет для вас смысла, — сказал великан более спокойным голосом. — Возможно, в вашей религии нет ничего подобного.

— В моей религии? Я для вас по-прежнему мусульманин? Я так долго пытался быть одним из вас, боясь, что стану никем, если не смогу, по крайней мере, быть вами. Но никто мне так и не поверил по-настоящему. Это… досадно. Вы хотите, чтобы я ненавидел католиков? Что ж, ладно — я их ненавижу.

По крайней мере, когда состоялась их следующая встреча, запах был терпимым. Карлик Гидеон велел Тэтчеру побродить часок, а затем как бы случайно оказаться за пекарней и подняться по еще одной задней лестнице в еще одну комнату без окон, где Дэвид Леверет снова ждал, теперь уже с теплым хлебом и мясом.

— Сегодня я проясню последние важные моменты. Джордж Николсон, английский эмиссар при дворе Якова, вам не друг. Как и агенты французов, испанцев, папы римского, которые наверняка тоже будут там и сделают все возможное, чтобы подольститься. Сначала все будут наблюдать, чтобы понять, тот ли вы, за кого себя выдаете. Считайте, что на вас смотрят. Постоянно. Вы актер на сцене: простодушный, славный доктор. Вы когда-нибудь ходили в театр? Хорошо. Так или иначе, внутри дворцовых стен у вас нет друзей. Никого нет. Вы просто врач, с любовью подаренный бароном Морсби. Вы рассчитываете провести остаток своих дней, делая все, о чем бы ни попросил вас король Яков. По правде говоря, ваш единственный друг — я, потому что только мне по силам сделать для вас все то хорошее, чего бы вы ни пожелали в этой жизни.

Беллок ждал чего-то — сопротивления, благодарности, негодования, торга, ярости — чего угодно, только не этого кроткого смирения.

— Все, что вы напишете — даже на турецком, даже зашифрованное, — будет открыто и прочитано до того, как оно покинет Эдинбург, кто бы ни утверждал, что доставит ваше письмо. Печати на письмах ненастоящие; их можно сломать и заменить, и никто об этом не узнает. Не пишите того, что не должен прочитать король Шотландии или папа римский. Есть определенные фразы, пароли, я хочу, чтобы вы запомнили их сейчас, и если они будут произнесены в вашем присутствии, то знайте, что говорите с одним из моих надежных друзей.

— Сколько фраз?

Беллок наблюдал, как доктор потягивает вино, ест свежий хлеб и закрывает глаза, но не от усталости, а в каком-то выжидательном покое, который казался самым чуждым во всем его облике. Он мог просто замереть и ждать, не тратя силы на любопытство или чувства.

— Я понимаю, что прошу вас выполнять странные и сложные задачи, — продолжил Леверет. — И, возможно, не все инструкции пригодятся. Наши решения будут зависеть от того, как все пойдет. Мы поговорим, вы и я, прежде чем сделать какой-либо окончательный выбор.

Доктор долго не отвечал, а затем сказал:

— Я проверю убеждения короля, насколько смогу. Но если не смогу, то… Разве то, о чем вы попросите, не противоречит заповедям любого Бога?

— Любой поступок справедлив, если его цель справедлива.

— Но разве вы не слышите голос совести, возражающий против этого утверждения?

— Да, конечно, я слышу. Он громкий. Но такова самая большая жертва, которую мы можем принести во имя справедливости: даже наша совесть должна страдать. Мы готовы причинить себе подобную боль, поскольку поступаем справедливо.

— Разве Бог не накажет нас за это?

— Нет. Если моя вера сильна, Он не будет судить меня, кроме как за мою веру. И какой более сильный знак моей веры я сумею продемонстрировать, чем готовность страдать от мук совести ради служения Ему? Если я не смогу уснуть из-за воплей моей совести, то я преподнес великий дар моему Богу.

Англичанин, казалось, ждал, что Тэтчер одобрит его логику, и поэтому доктор слегка кивнул и снова замолчал.

Снова тихое смирение. Этого было недостаточно. Беллок поручил Гидеону следить за комнатой доктора каждую ночь, но турок не покидал гостиницу, не пробирался в конюшню, чтобы поискать лошадь и удрать поскорей. Он, казалось, был готов исполнить волю Беллока из чувства долга, потому что ощущал себя обязанным, подчинялся или не видел других вариантов. Но этого мало: Джефф хотел на случай крайней необходимости завоевать сердце турка по-настоящему, и он не сомневался, что сможет заставить доктора желать того, что мог дать ему только Беллок.

Леверет предложил:

— Давайте это отложим и обратимся к чему-то более приятному: к вопросу о вашей награде. У меня есть друзья при дворе в Лондоне, которые меня очень любят. Они были бы рады оказать мне или моим друзьям любезность. Вы человек, обладающий великими знаниями, ценный человек. Хотите вернуться в Лондон, чтобы жить там? После того, как эта задача будет выполнена? В богатстве и комфорте при дворе? Или в собственном доме? С жалованьем.

— Мне это не нужно.

— Богатства земные не впечатляют ваш языческий разум, Мэтт?

— Я не желаю больше того, в чем нуждаюсь. И мне мало что нужно.

— Сдается мне, вы страдаете от невозможности утолить вечную жажду знаний. Хотите комнату корней? Отряд людей, которые будут приносить вам образцы из теплиц королевы?

— Мне не нужна взятка, мистер Леверет, я выполню вашу просьбу, потому что так требует долг. — Турок только пожал плечами, как будто этот вопрос его совершенно не интересовал.

И поэтому Беллок предложил главный приз, который держал в резерве до этого последнего момента.

— А если я смогу устроить так, что вы уедете гораздо дальше?

Сначала Тэтчер, казалось, не понял, о чем речь.

— Я знаю нашего посла в тех краях, Генри Лелло.— Тишина. Тишина. — Вы же хотите вернуться, не так ли?

Беллок понял, что чем-то разозлил его, хотя ответ доктора прозвучал мягко:

— Я умру в Англии, мистер Леверет. Или в Шотландии.

— И не вернетесь в Турцию, даже если это будет возможно?

Лицо доктора на мгновение исказилось и постарело, прежде чем снова расслабиться с явным усилием.

— Это невозможно. Я давным-давно постарался уничтожить такое желание. Нет смысла даже думать о подобном.

— Полагаю, не думать об этом стоило огромных усилий.

— Как бы то ни было, я бы не хотел, чтобы эти усилия оказались напрасными.

— Понимаю…

Джеффри Беллок и впрямь наконец-то понял, осознал, в чем суть покорности турка и этой единственной вспышки гнева. Во дворце, в критический момент или в относительной безопасности рядом с Яковом, человек, действующий из чувства долга, может усомниться, может слишком долго прислушиваться к доводам совести или просто променять миссию на роскошь королевского двора. Но несчастный, который тоскует по дому, не сделает ни того, ни другого. Мэтью Тэтчер совершенно точно видел Константинополь в своих снах.